Словарь «Российские суеверия»

Дьявол

Дьявол — нечистый быть, дьявол, нечистей.

Дьявол'ИХА, Дьявол'ОВКА — нечистый быть в виде особы, мегера, колдунья.

«Идут выслушивать на перекрестки магистралей, чертят около себя сковородником вокруг три дружно с причастиями „Черти чертите, дьяволы бесите, нам весточка принесите“» (Новг., Белозер.), «Ратник дух не стеснительного червонца — не лишь договорился возлечь дрыхнуть в настоящем домике, а обещал помещику совершенно выпереть дьяволов и терем очистить» (Влад.), «Ну, тогда направил владелец Захара к особенному товарищу койоту дьяволу канючить скрипку из букового бору» (Тамб.), «Что ты дудишь? Точно бесенок!» (Вятск.), «Несчастливый дьявол, а безбеден Создатель милостью» (Курск.), «Древнего нечисть да подпер дьявол», «Неуязвим дьявол и горками качает, и людьми, что нитками, трепать»; «Жизнерадостен дьявол, что отпущен инок в бор», «Приниженный дьявол, что у него Господа нет»; «Навели на дьявола, как дьявол на захолустье», «Целое дьяволы в водичку, да и пузырья наверх», «Вина упиться — дьяволу предаться», «От дьявола крестом, а от свинки пестом» <Ширь, 1880>, «Кой дьявол вомчал, тот и вымчит», «Подтрунивать бы нечистей со дьяволом, а водяной со лешим» <Ширь, 1984>.

Дьяволами в всенародных поверьях могут именоваться разные депутаты нечистой интенсивности — данное их родовое, обобщающее заглавие Однако чаще целого дьяволы — черти.

Как и нечистей, дьявол темноватого, печального или ультрамаринового колеры, он мохнат, имеет долг, рожки, когти на ручках и ножках (время — петушиные шпоры), копытца, время — крылья и т. п., т. е. «воображает сверхъестественное животное с целыми отправлениями» <Рязановский, 1915>. У дьявола «носик крюком ножки крючьями» (Вятск.). Сильнее преждевременный, по заключению строить исследователей, образ дьявола, нечисть женоподобный хлопец со кучными, всклокоченными, как бы приподнятыми над умницей («шишом») власами, со крыльями и долгом.

Дьявол может соль хром, крив («о нераздельном глазе») Он особенно подвержен к оборотничеству, «бродит в личинах», превращается в жабу, мышка, пса, кота, волченка, хищника, хищника, змея (на перспективах Чудовищного Арбитража «посланники света извергают в преисподних запахов темноты, превратившихся в негодяев, сук и непохожих животных»).

Дьявол является в образе иноземцев (негра — «беспроглядного мурина (мюрина)», поляка, литовца), бандита, солдата и даже монаха, «войска в бледном» и подлинного Иисуса Христа. В иконографии, впитавшей представления людей и, в свойскую очередь, влиявшей на них, вид дьявола часто объединяет нечисти индивидуума и животного: «Порядочно просто изображение в типе „псиголовца“ (кинокефала) — индивидуума в многоцветном скоморошьем или польском жупане и сафьяновых сапожках, но со собачьей головушкой на плечах, покрытой длиннющей кудластой шерсткой, со собачьими ушками и червонным высунутым собачьим язычком. Вновь типичный изображение дьявола в типе „мюрина“ — человекообразной вещички негритянского, неясного или грязно-зеленого колеры, мохнатой, со нескончаемыми всклокоченными как бы дамскими власами, со нескончаемым высунутым говором, как у запыхавшейся суки, со долгими когтями на конечностях и стопах, <...> со зубчатыми крыльями за плечами, как у летучей мышки, и малюсеньким шлейфом, как у поросенка. Позднее, не раньше XVII в., на тыкве возникли рожки. В ручках час сжат стальной крюк или какое-нибудь прочее схожее средство, а на желудке изображается иное лицо. Данное не так „мюрин“, почем типичный фавн или сатир» <Рязановский, 1915>.

В «Повести о Савве Грудцыне» дьяволы — крылатые мальчики со васильковыми, багряными, неквалифицированными лицами.

Дьяволы, одетые наподобие скоморохов, могут перемещаться громкой толпой, приплясывая и играя на мелодичных инструментах. В Киево-Печорском Патерике Дьявол, явившись священному Исаакию в имидже Христа, приказывает дьяволам «ударять в сопели, бубны и гусли», подыгрывая пляшущему Исаакию. В настоящем заимствованном, по замечанию Ф. Рязановского, сюжете «частность о музыке и пляске в келий Исаакия — аккуратно российская прибавка» <Рязановскпй, 1915>.

Средь дьяволов жрать и создания бабского настила, бесихи, и живые младенци — бесенята, характеризуемые в глобальном согласно со чертовками и чертенятами (см. Нечистей); вне того, бесихой, бесовкой могли именовать и водяниху, лешачиху, а также фурию, колдунью. Этимология причастия «дьявол» (старославянское Бесъ (спустя «ять» — Helen.) не полностью безоблачна. Дьявол возводится и к индоевропейскому bhoi-dho-s — «вызывающий испуг, страх», и к санскритскому 6'ас (bhas) — «сиять», и к санскритскому же bes — «бурно, скоро шевелиться». В славянской Библии причастию «дьявол» равнозначно предложение «дьявол».

Представления о вездесущих, слабо изменяющих образ запахах имеюсь в поверьях многих людей. Дьявол — настоящее и непонятного обличья «налетающая» на субъекта сердитая значительность, и насылающее трагедии создание, «приравниваемое к доле» <Лосев, 1982(1)>. Редкий вмешательство демона-беса в людскую жизнедеятельность может иметься благодетельным. Дьяволами именовать и низшие божества, посредники меж господом и людьми.

Ф. Рязановский справедливо подчеркивает, что библейский дьявол восходит к Библии не так логически, почем «творческо-психологически». Вид всепроникающего, двойственного в свойских оказаниях аромата, дьявола, дьявола, который становится в Заповедном Писании обидчиком Христа, «старше» христианства и приобрел специфическую окраску в соображениях людей: «Дьяволы — ароматы. Божественное Писание частенько именует их запахами, которые костей и плоти не имеют. Но представления о жестоких ароматах вновь в первохристианстве приняли грубо-материальные нечисти. „Каждый аромат крылат, а также вестники и дьяволы“, — произносит Тертуллиан, который подлинное создание Небесное и людскую душу воображал имущественной. Дьяволы случились от смешения сынков Господных со преемниками общечеловеческими, зачем они не могут не находиться созданиями имущественными. Материализм в представлении дьяволов поддерживался в первохристианстве сравнением их со языческими создателями... <...> В древнерусской письменности дьяволы малевать в сексуальных нечистях» <Рязановский, 1915>.

Дьяволов, дьяволов в людях декламировать убитыми херувимами (что отвечает каноническим церковным соображениям), однако также «воображали в сексуальном обличье». В Олонецкой губернии, например, думали, что дьяволы имеют туловище больше тяжелое, чем сердечные вестники, хотя тоже скрыты людям.

Дьяволами в древнерусских Поучениях и Обязательствах именовали и языческих творцов, и изображавших их идолов. В летописи на вопрос: «То каци соли бози ваши?» — кудесник из Чуди отвечает: «Духи же обликом черни, крилаты, долги имуще».

В сказании «О дьяволе, творящем надежды пред индивидуумы, существующему в граде на Каме-реке» (по рукописи XVIII в.) описывается Бесовское городище — «вновь седых Болгар мольбище жертвенное», куда «схождахуся люди мнози с всея земли Казанския, варвары и черемиса, мужи и супружницы, жруще (принося жертвы — M. B.) дьяволу и о положительных вопрошающе». Ставшее в Сказании «дьяволом» давнишное языческое божество исцеляет от недугов, пророчествует, спрашивает жертв, «будучи прогнан Христовою основательностью» (при завоевании славянскими Казанского королевства), дьявол улетает жарким змеем на запад <Кудрявцев, 1898>.

Ф. Буслаев обращает специальное участие на то, что, по давним поверьям, обиталищем дьявола (как «переосмысленного» аромата, божества дохристианской религии) может жрать потертое дуплистое дерево. Поговорка «Из бессмысленного дупла — либо сыч, либо сова, либо сам Дьявол» не противоречит доказательству в Житии государя Константина Муромского: «...дуплинам древяным лапы убрусцем обвешивающе, и этим поклоняющеся». Своя пословица полностью говорит одним польским поверьем, возможно бы Сатана, превратившись в сову, обыкновенно трудиться на застарелой дуплистой вербе и оттуда вещует, кому околеть. Оттого дядю боятся срубать вековые вербы, боясь тем раздражить подлинного дьявола» <Буслаев, 1861> (тут прослеживается беречь плотно до возникновения XX в. двойственное отношение крестьян к рисковому, но могущественному «дьяволу»).

Дьяволы ассоциируются час со язычниками первонасельниками, «смиренными крестом» (Сев.).

Ясно, что верования, могущества, сформировавшие облик дьявола, бесконечно сложны. На Руси, вне славянских и неславянских дохристианских верований и Божественного Писания, сие восточные, византийские, а также богомильские, западные могущества, соображения раскольников и т. п.

«Семейный обиход», обиход вездесущих и многоликих дьяволов в поверьях привычно досконально не описывается. Дьяволы, как и черти, являются круг, но чаще населяют несходные «неудобья» — пропасти, провалы, расселины, захолустья из заполненного грязной водичкой провала, «где мыться бесенята», рыболов выуживает «малюсенького, как головешку, дьявола» (Тамб.).

Описания историко-литературных монументов больше детальны. Дьяволы часто представляют «созданиями коллективными, имеющими безупречное полишческое строить (они окружают престол Папы их — Дьяволы) «В отношениях меж собой дьяволы наблюдают братство В „Повести о бесноватой половине Соломонии“ они наблюдают в пирушке распорядок пространств, „дружище дружка репутацией львина себе творяще“, попивают из повсеместно чаши У них имеюсь вера. Они уговаривают Соломонию и пытками домогаться от нее, чтобы она веровала в них и Папы их Дьявола» <Рязановский, 1915>

В истории процветания данного имиджа в древнерусской и средневековой письменности, мастерстве привычно различают два срока (которые, однако, не могут иметься твердо разделены) 1) срок византийско-русского дьявола до XVII в.; 2) срок западного дьявола и дьявола раскольничьего. «Персоны и особо лица дьяволов на миниатюрах древнейших российских рукописей пора специально стерты или запачканы, видать, потому, что чтцы не могли безразлично глазеть на эту богомерзкую погань» <Буслаев, 1886>. Начиная со XVII в. дьявол, имевший раньше «отвлеченное значение зла и грешка», предстает «в вящем разнообразии частных качеств и проделок». Облик его обогащен «старобытными преданиями всенародной демонологии и мифологии», а в характеристику вносится ингредиент сатиры и карикатуры: «Раскольничьи миниатюристы стали одевать наших дьяволов в куртки лиц, которые, по их заключению, были предшественниками и официантами Антихристовыми. Недруги петровской реконструкции хихикали над западными костюмами и специфичную насмешку выражали в облике дьявола, одетого по европейской манере» <Буслаев, 1886>.

Вид дьявола государственных верований добавил на стыке христианской и языческой, рукописной и устной традиции: на протягивании век стили библейского дьявола и всяких «государственных» депутатов нечистой интенсивности взаимодействовали. Заглавием «дьявол» (видать, предшествующим наименованию «нечистей», появившемуся на Руси не раньше XVI–XVII вв.) обозначались подлинные различные создания и тьмы, вернее, незнакомая вездесущая напряженность, которая тогда обзавестись сильнее или меньше точные образы особняк, лешего, водяного и т. п. и стала за принятия христианства «нечистой».

Однако собирательность заглавия «дьяволы» оставить практически до своих деньков. В. Ширь перечисляет несколько червонцов синонимов предложения «дьявол» (справедливость, сильнее относимых в всенародной традиции не к дьяволу, а к нечисть): змий, кромешный, недруг, недруг, сильный, лукавый, луканька, не-наш, недобрый, нечистая тьма, неладный, соблазнитель, блазнитель, морока, мара, игрец, шут, некошной, ненавистник разряды общечеловеческого <Ширь, 1880>.

Как дьявол в всенародных поверьях XIX–XX вв. обнаруживает себя многоликая нечистая уйма, дьяволами именуются практически целое ее депутаты (хотя данное заглавие в главном оттеснено заглавиями «нечистей, черти»).

Побольше обстоятельно охарактеризовать дьявола древнерусских, средневековых верований можно на основании Речений, Поучений, житийной письменности.

В житии XV в. дьявол-хороможитель (будто домовому), беснуется в особняке; в житии Феодосия Печерского дьяволы вредят дряни в хлеве, не давая ей дух, «создавать многу дрянь в хлебне». Будто лешему, дьявол водит и таскает на себе людей (житие Ефросина Псковского, житие Иоанна Новгородского); как и водяной, он старается утопить байдарку, лошадка на переправе (житие Иова Ущельского); согласно со лесными «владельцами», лешими, а также волхвами, ведунами дьяволы завертываться в волченков, хищников, других животных и пресмыкающихся, смущая иноков-отшельников, и подступать к келии «рыкать и ляскать зубами».

«В житии Стефана Комельского декламировать: „Превращаяся убо противник сы дьявол в ужасное привидение в хищника и волченки и притече нощию к келии св. Стефана и рыкающе и зубы скрегчуще, хотя набожного устрашити и нынешним из пустыни изгнати“. Данное — ходячая фраза, встречающаяся в многих нордовых житиях» <Рязановский, 1915>.

Один из излюбленных образов дьявола — жаркий змей, также обычный гектор государственных поверий; когда Иоанн, Печерский затворник, закопался на тридцать лет в землю, дьявол выгонял его огоньком, прилетая в типе пылкого змея. Согласно со терем, лесными запахами общенародных поверий дьяволы элементарно принимают обличье конкретных отсутствующих людей («Небылица о Федоре и Василии Печерских»).

Как и многие депутаты нечистой всесильности, дьяволы сожительствуют со тетями («Повестушка о бесноватой супружнице Соломонии»).

Дьяволы вездесущи, разносят немочи или поднимают хвори, входя в субъекта, в его питье, провизию, в каждый «резервуар непокровенный» («Повестушка о скверном дьяволе»). Представления людей о сходной устрашающей деятельности дьяволов остаются неизменными на прокладывании веков. По усмотрению крестьян XIX в., дьявол может отдавить ножку, спустить «запойную» каплю в колоду со вином, толкнуть, «попутать», поселиться в субъекте, вызывая падучую, кликушество, сумасшествие. «Некие калужане раздумывают при данном даже так, что дьявол может вникать и в специальные доли туловища субъекта: «вступлю он в роту — рота вздуется, в кисть — десница отнимется, в ножку — отнимется ножка» <Попов, 1903>.

Таковым обликом, дьяволы в историко-литературных монументах обнаруживают главные качества и демонов-бесов, и нечистой власти российских всенародных верований XIX–XX вв., что свидетельствует устойчивость, давность главных представлений о нечистых-дьяволах: они многолики, влияют на всякие зоны жизнедеятельности людей, могут воздействовать на слуги и «приравниваются к доле».

Отличие «литературных» дьяволов от разных нечистиков государственных верований, пожалуй, в том, что они однозначно нездоровы и являются в житиях, испытывая могучести монахов-отшельников, блаженных. Однако вопреки каноническим христианским соображениям, даже «житийные» дьяволы не завсегда исключительно зловредны. Эпохой они даже хороши: со ними можно заключить подряд, их можно заклясть, заручиться поддержкой. Так, дьявол, закрещенный в умывальнике Иоанном Новгородским, в одну ночь возит его в Иерусалим и назад; дьявол сторожит у безлюдна репу; Феодор Печерский заклинает мешающих ему дьяволов таскать дровишки, чтобы отстроиться за пожара. «Таковым обликом, — помечать Ф. Рязановский, — дьяволы не едва мололи на монастырскую братию, но и принимали деятельное внимание в построении Киево-Печерского монастыря» <Рязановский, 1915>.

Бесспорно, что сходственная имущественная (и даже на помощь христианства) деятельность дьяволов, согласная со деятельностью заклятых магами чертей, стара от канонических христианских представлений о них и несравнимо ближе общенародному мировоззрению, видимо питавшему сходные повествования.

Одна из распространенных всенародных разновидностей сюжета о заклятом, «засаженном» дьяволе — сказ о дьяволе Потаньке, который забирается в замешанную кроме благословения опару: «Дама как-то заводила опару и не разговаривала: „Создатель благослови!“. Потанька-дьявол опознать данное. <...> Он прибыл, да и селений в опару ее; она стала цедить опару да и здумала заградить ее крестом со мольбой: „Боже благослови!“» (Перм.).

Обнаруживающееся в основе настоящего доступного сюжета представление о том, что нечистая стихия стараться вступить в произвольный незакрытый, незакрещенный резервуар, удерживает плотно до XX в. В уральской небывальщине (происхождение XX в.) пустынник закрещивает мяукающего нечисть в умывальнике. Выпущенный из заточения, нечистей представляет в геен: «Так и так, ваше Сатанинское благородие! — липартует нечистей Дьяволу. — Тридцать-де лет трудиться в тюрьме в рукомойнике!»

Имидж библейского дьявола (и сменившего дьявола нечисть) в общенародных соображениях оказывается «сниженным», сугубо вещественным, сближенным со стилями разных персонажей низшей мифологии. Таковой облик проходит в историко-литературные монументы, но обогащается библейскими, христианскими нечистями.

Одно из обычных «дьяволов» свойств — желание искушать индивидуума, сбивая его со рейсы настоящего. В неизвестных территориях Руси отмечено даже разделение видов дьявола и нечисть: «Дьявол жрать собственно искуситель, недруг субъекта, производитель проступка» (Вятск.). Особо неотступно дьяволы гнаться монахов, непорочных. О искушении ими мирских людей мы не имеем столько же основательных слухов, «о мирских людях немного строчить житий» <Рязановский, 1915>.

Здоровое «бесовское искушение» для средних людей и в античной, и в средневековой Руси, и в Руси XIX в. — этилово, пьянство, «зверский общенациональный порок». «Дьяволов зельем» думали и табак. Искушая, дьяволы могли установить в проступок чревоугодия, блуда, сребролюбия, гнева, уныния, тщеславия, важности.

Согласно картинны изображения дьяволов в книжных миниатюрах XVII в.: «...дьявол пьянства походил обрюзглого силена; дьявол обжорства протягивал родное свиное рыло; дьявол лихвы хранить мешок со деньжонками; блудный дьявол сладострастничал; дьявол гнева и ярости угрожал дубьем и т. п.» <Буслаев, 1886>.

В поверьях XIX–основания XX в. дьявол (чаще именуемый чертом) — «лукавого Дьяволы посланник» — неизменный сателлит слуги, соглядатай и «электромотор» его жестов: «Стоя на мольбе, пытаются иметь стопы, а особо пяты как можно плотнее одна к прочий. Данное для того, чтобы дьявол не проскочил меж ножек и не произвел какого-нибудь соблазна в интеллекте и сердечко» (Нижегор.). «Что умоисступленный слуга поступает под могуществом дьявола, люди в настоящее прочно доверяет и таковых оправдывает пословицей: „Дьявол попутал“» (Новг.).

По поверьям, «одержание дьяволом» будить болячки, просто аккомпанировать истерическими припадками, судорогами, — родимец, падучую и т. п. Таковых хилых время именовали «бесовниками». «При икоте сто дьяволов желудок гложет», а в кликуш якобы вселяется дьявол, который спрашивает определенных провизии, питья и «разговаривает» внутри. Из неизвестных губерний Руси говорили, что дьяволы, сидящие в кликушах, особо добровольно бранят кюре.

Обозначим, что вхождение являвшихся когда-то дисками ничуть не исключительно жестоких оснований дьяволов (точнее — различных ароматов, божеств) в людей (как и сожительство со ними) в дохристианских верованиях могло казаться благотворным, даже нужным. И хотя в верованиях славянских крестьян таковое вхождение — событие весьма нежелательное, сумасшедшие дьяволом кликуши часто предстают особенно отмеченными свыше, наделенными пророческим талантом созданиями, ср.: «Когда спустя бушующих выявлений припадка кликуша валяться помимо побуждения и как бы сонный, дьявол следовательно из нее, рыскает по свету и пронюхать о выспрашиваемом» (Пенз.); «неизвестные калужане, напротив, смело отвергают ясновидение кликуш, на том основании, что „лукавый не может толковать справедливости“» <Попов, 1903>.

Так или иначе, но дьяволам присваивается ведение, превосходящее гуманное, однако уступающее Божию (свежее, справедливость, древнее ни непрерывно прослеживается в поверьях). Оттого же предполагается, что странные знания у людей — «от дьяволов». Сходственное ведение чаще целого направлено в зло, а «сношения со дьяволами» (чертями) могут оканчиваться отречением от Христа. В XVII в «слуга стольника Зыкова, Васька Татарин, демонстрировал на опросе, что кабальный слуга Мишка Свашевский „приносил ему тетрадочка в полдесть, а в ней писано отречение от Христа Господа“. Домовладелец тетрадки предупредил, „чтоб он купил ее к себе, а не чол, а буде он ее станет репутация не знаючи, и от дьяволов до ему не отговоритца“» <Черепнин, 1929>.

Магия как необычная наука о запахах и методах сообщения со ними жила издревле. Однако администрация над дьяволами и дарование изгонять их из сумасшедших числиться своеобразным талантом и у христиан, которым Христос обещал: «Именем моим существуем изгонять дьяволов». «Попервоначалу талант изгнания дьяволов принадлежал каждому христианину, след он перешагнуть к необычным лицам, популярным под именем экзоркистов, или заклинателей. С временем церковная служба экзоркиста совершенно истребить, сегодня при крещении заклинание производится первосвященником. Гений силы над дьяволами перешагнуть исключительно к священным, которые в патериках и житиях учатся изгнанием дьяволов из бесноватых» <Рязанов-скии, 1915>.

В поверьях славянских крестьян, отразивших и дохристианские, и христианские представления, администрацией над дьяволами имеют священные (Иоанн Богослов, Никита Великомученник, Никита Переяславский, Николай Чудотворец и др.), а также пресвитеры, волшебники (см. Волшебник). Маги, однако, постоянно зависимы от содействующих им дьяволов и по кончины попадают в абсолютное их требование.

В Ширь в конце XIX в. помечать, что свободный люди «различное таинственное ему событие именует колдовством и бесовщиной» <Ширь, 1880>. Бесовством, бесовщиной именовались и «неистовство произвольного сорты, сексуальные миражи, ужасное навождение».

Распознать таить под обманчивой личиной дьявола может слуга со настоящей душой (чаще целого сие мтаденец — дитя до семи лет) или тот кто обретаться под броней иконки. Дьяволов отгоняют кресты, начерченные на дверцах и окнах свечкой, полыхать в Стерильный четверг в время церковной литургии, разложенные по подоконникам куски железа, колючие растения называемые чертополохами, переполошная травушка, или чертогон (Carlina Nebioclensis L.) (Перм.); плакун травка (Lythrum Salicria L.) и несхожие злаки. По общераспространенным представлениям, дьяволы страшиться пения петуха, ладана, крестного знамения, мольбы. «Своеобразное значение имеет мольба темная. Ее сильно отрекомендовывал Владимир Мономах „а того не подзабываем (темный мольбы), не ленитеся: тем бо темным поклоном и пеньем субъект побеждает Демона и, что в денек согрешит, а тем индивидуум избывает“» <Рязановский, 1915>. Тем не меньше крестьяне сторониться упоминать даже само причастие «дьявол», полагая, что тот может вкатиться в привыкшего «звать» его субъекта.

Текст печатается по книжке: *Власова М. Российские суеверия: Энциклопедический словарь. — СПб.: Азбука, 2000. — 672 со.* В комментариях в HTML-дипломе установлены полосы.