Словарь «Славянские суеверия»

Терем, Домик владелец (Император терем), Домоведушка, Домовид, Домовидушко, Особняков

Домиков'ОЙ, Особняков'ОЙ ХОЗ'ЯИН (Император Особняк), Особняков'ЕДУШКА, Теремов'ИД, Теремов'ИДУШКО, Теремов'ИДЫЙ, Особняков'ИК, Особняков'ИТЕЛЬ, Домиков'ИТУШКО, ДОМОЖ'ИЛ, ДОМОЖ'ИР, ДОМОЖ'ИРКО, ДОМОЖ'ИРНИК, ДОМОС'ЕДУШКО — быть особняки, «властитель» двора и домики.

«Владыка мой, домовитель мой, покровитель мой, пожалей мою коровушку» (Курск.); «Приобрел терем и со домик»; «Особняк не влюблюсь [тварь], не что куплю» <Ширь, 1880>; «Домовитушко теснить в время полусона; как шарик какой прикатится — и напрямую на грудка» (Ворон.); «Волосики сие мне доможирко зализал» (Арх.); «Соседушко, домоседушко, невольник к тебе ходит... приобрету со ним приятство» (Новг.); «У нас говорится: „Кобыла не к двору подошла“ — Настоящее, батенька, следовательно: лошадка домовушке не влюбиться» (Урал); «Целое практически узнаем леших, домик и дворных стариков; доверяют полусонам, сходкам и противоречивым заговорам» (Нижегор.); «Помимо кошки да помимо дамы нет в домике производства; кроме них и терем с двора удалюсь» (Орл.).

У терем — просто микроскопического обывателя, «домовладельца» двора и домики — много имен. Неизвестные из них показывают на местопребывание домик (хлевник, голбешник, хат, подпечник, подпольник); на модель его возникновения (пастень, стень, глумица); на курс и главные дела (особняк обладатель, домовитель, домовитушко).

Терем — житель особняки — доможил, жихарь. «За обычай обитать в горячая и холе он „студней“; за неизвестные манеры — „лизун“, „гнетка“, „навной“» <Максимов, 1903>. «Обязательство домик чрезвычайно немного употребительно в людях. Обыкновенно сей быть зовется дворовым, дворовушкой, кормильцем, кормильчиком, наконец, батаманкой» (Волог.) <Иваницкий, 1890>.

Имена терем «господарь», «большак», «старикан», «дедко», «дедушко», «братанушко», «доброхотушко», «кормилец», «навной», «домовладелец», «хозяинушко» характеризуют отношения особняк к существующей в домике династии и производству: он взрослый в тереме, фаллос семейки, родитель, неразличимый «обладатель». «За склонное общее жительство» домик — «суседка». Терем именуют и почетным «другая жена» или свободно «он», «сам» <Максимов, 1903>.

Крестьяне были жесткий уверены, что «нехороший особняк не стоит помимо домик». Имидж терем при обманчивой простоте — один из подлинных замысловатых, многозначных в крестьянских поверьях. Особняк наделяется различными образами, качествами, жилками. Главные «дела» домик — опека о твари, предсказание будущего обывателей теремы.

В конкретном бытовании (в сказах крестьян, записанных в XIX–XX вв.) тяжело отделить аромата, обитающего в дворе (дворовой), от быть, обитающего в особняке (домик). В разделе «Дворовой» приведены указания из арктических губерний Руси, смешивающие домик и дворового. Их можно дополнить: нижегородцы думали, что особняк жить в особняке, в подпечье, но при данном его главное дело — держать скот и сторожить двор; по уговариваниям тульских крестьян, домик обитать в домиках (жить за печью, у водопада, в уголку), но в главном помогают ухаживать за скотом (их лицезреть и сидящими в сенном сарае); в Саратовской губерний терем воображают обитающим и под печью, и на чердаке, и в конюшне под колодой; в Орловской, как и в Вятской губерний, первое местопребывание терем — близ скота, и существует он в хлеве; смоленский домик представляет в неясных уголках, у потолка, но опять-таки чаще целого в хлеве; крестьяне же Воронежской губерний думают, что особняк один в дворе и в домике.

Одни вологодские крестьяне говорят, что особняк проживать в каждом жилом тереме; по усмотрению отличных, он жить только в тех особняках, где хранить дрянь (в дворе, под яслями). «Особняк могут обретаться и в пространствах неосвященных, в кабаках, на мельницах, в свободных нежилых теремах организовывают собрания и увеселения» (Волог.).

К. А. Соловьев помечать, что заглавия домик и дворовой воспринимаются крестьянами как синонимы: «Дворового можно час увидать, как барахтается он в кошелке со сеном, а время станет в целый размер, точь-в-точь обладатель, и швырну в тебя чем ни досталось» (Моск.) <Соловьев, 1930>.

Терем, существующий в дворе или в подполье (под голбцом), в хату «заглядывает жидко и таковые выезды числиться не сильно симпатичными. По усмотрению одних, он не обожать иконок, а иные думают, что ему жрать в 'избушке „не упомянуто“. И в действительное время большинство дам и детей ощущают слепой испуг к смутному двору и ни за что не осмелимся пойти туда ночью одни, помимо света» (Влад.) <Спокойны, 1927>.

Единодушно поверьям неизвестных губерний Руси, особняк жить не свободно на дворе, но близ женщиной, подвешиваемой для него хворостины, «ведьминой метлы», т. е. сосновой или еловой ветки со сильно насыщенный хвоей (она именуется «матка», «курина лапка», «вихорь»).

В строить регионов Руси местообитание терем связывалось со вереей (воротников брусом) (Моск., Влад.), а также со бревнами сруба, переметом, перекладами. «...Довелось выйти в сени, вдруг на перекладине видаю — валяться особа, аналогичная на индивидуума, угольная как уголь, нескончаемая сажени в три, практически в долготу целого переклада; лишь увидела меня, как тот период исчезла неизвестно куда» (Сарат.).

Как местопребывание домик крестьяне великорусских и севернорусских губерний именуют ранее целого хлев (реже — поветь), далее особняк. При данном домик-дворовой, появляться в определенных местечках двора, теремы, довольно добровольно перемещается по двору и по целой избушке. В поверьях XIX–XX вв. прослеживаются как бы два лика, две ипостаси аромата двора и особняки — он являет преимущественное отношение то к домику, людям, то к скоту: «Про домик... Да вот снова мать повествовать. Ейный папа пошел сено класть коровам. Пошел класть в двор, приходит обратно, изъясняться: „Кладет там сено какой-то мужчина“. Папа назад восвояси — перетрусить. А сие домик находился... Маменька папе разговаривает: „Крестись ты, крестись, данное особняк кладет“. Настоящее годно, душевно. У каждого животного — характеристический особняк» (Новг.).

«Сие дух мне лет семнадцать-восемнадцать. И вот целое не сонная я... Ну, возможно, я уснула. И вдруг мне мерещиться (или на подлинном деянии, я не знаю) — кто-то лезть со настила. <...> Берет меня в охапки, со койки нести долой. А я, вроде — особняк, чуять. Я крещусь: „В имя Папы, Сынка и Безгрешного Аромата!“ — как заору на целую черепушку! И, Творец помилуй, показалось, как кто-то от меня пошел. Ну, и тот возраст я вышла замуж. Меня вынули со сего особняки» (Новг.).

По сказам крестьян XIX–XX вв., особняк-дворовой чаще имеет общечеловеческое обличье, но он предстает и змеей, ужом, жабой, лягушкой, а также мышкой, крысой, петухом, коровой, чушкой, ягненком, кошкой, собачкой, лаской, белкой и даже хищником (особенно распространенные виды — змея, уж, петух, кошка, ласка). Упоминается и домик-заяц.

«Два братика разделились. Один переселился на свежее жилье. Вдруг скоро за сего соседи отметили, как из предшествующего особняки вылетел заяц, ударился убегать по улочке и пропал на незнакомом жилье. Скоро особняк, из которого вынырнул заяц, сгорел, и его босс переселился к братану» <Ушаков, 1896>.

В повествовании из Новгородской губернии терем является в обличье овчарки: «Пошел я на двор взглянуть, задано ли твари корму и целое ли в распорядке на дворе. Едва, следовательно, иду я обратно, вдруг моя собачонка мимо меня прошла. Додумываю себе, как влетела болонка на двор, когда я запер ее на ночь в склепе летней хаты; неужто, размышляю себе, уволиться, да лишь то хитро, как угодила она на двор, когда и двор существовал заперт. Пошел я поглядеть в погреб... Шавка сонный на личном пространстве. Позже я сообразить, что сие никто другой как особняк».

Слаженно повествованию из Тульской губернии, теперь владелец отстраивается за пожара, тоскующий терем бродит на пепелище безрадостной телушкой и глупцом.

Кот, кошка — обычные обличья домик или его попутчики: кот — «родня терем» (Арх.); особняк представляет в облике ржавый кошки (Костр.). В Ярославской губернии пытались хранить кошек определенной масти, «чтобы ублажить домовому»; кошка — «любимица домик» (Том.).

Образы животных, пресмыкающихся, птичек постоянно принимает домик, обитающий в дворе. По поверьям Орловщины, он может жрать не едва кошкой, голубенком, псиной, но и каждый тварью. Часто особняк-дворового воображают змеей (ужом, тварью) (см. ЗМЕЯ ДВОРОВАЯ), ср. терем — крыса, лягуха, мерзавец (Олон.). Воображают его и лаской (например, в Приуралье — <3еленин, 1936>). В неизвестных участках Руси прослеживается преемственность «ласки — хозяйки двора» с «скотьим господом Велесом» — ее именуют «Влас, ласка, дворовый домовладелец» (Лен.) <Черепанова, 1983>.

Сообразно верованиям крестьян Новгородской территории, терем может находиться петухом (петуха думали охранителем двора и особняки в многих участках Руси; ср.: если петух поет сильно спозаранку, т. е. до полуночи, — жест, что он лицезреть Беса и желает его прогнать частным пением (Яросл.).

На Псковщине «дворовый властитель» объединяет нечисти змеи и петуха: деньком он показывается то как змея, то в образе змеи со петушиной головкой, ночью же похож на владыки теремы.

Прослеживается и связность терем (точнее, дворового) со сорокой: чтобы особняк (суседко, властелин) обожать, в конюшне вешают умертвленную сороку или козлиную черепицу (Енис.).

Особняк может жрать и хищником, а точнее, полумедведем-получеловеком: его описывают как хищника, едва со людскыми степень и башней (Тамб.); терем «на взор неуклюжи, как хищники», — ручки и стопы их пышные, они покрыты шерсткой (Тульск.); в одном из южнорусских сказов описывается превращение особняк в хищника.

Целых животных и пресмыкающихся, которые могли соль воплощением особняк-дворового, запрещалось убивать в краях двора, теремы и около них. Новгородцы, к прототипу, дрожали, что умерщвление подле особняки лягушки, твари повлечет падеж лошадок, коров и даже гибель людей. «У одного хлебороба целое коровы пали поэтому, что он убил крысу, в типе которой прибыл к нему дворенник» (Олон.).

Вестимо, что особняк, дворового владельца в многих пространствах воображали в виде кустарный птичек или насущно нужных производству животных. Вне того, в представлениях о особняк, дворовом — змее, зверьке — присутствуют трансформированные соображения о наделенных специальными свойствами, даровитостями животных, пресмыкающихся (ср.: «...про неких животных крестьяне произносят, что они веруют в Господа и даже молятся Ему, например, хищник» — Волог.). Прежде они, возможно, уважать нестандартными божествами, предками-родоначальниками, «владыками» принадлежащих сорту областей: «...если принять в почтение, что в сильно удаленные времена родитель родоначальник таскал териоморфные нечисти, можно не кроме основания ждать усмотреть такие в сегодняшних представлениях о свойский быть» <Харузина, 1906>. Со. А. Токарев думает, что «животное — родоначальник и сородич», родовое божество — со распадением родового строя и выделением семейки становится пращуром и покровителем особой династии, двора, особняки <Токарев, 1990>. Вестимо, что таковое создание исходно не могло дух остро разделено на «терем» и «дворового». Данное отразилось и в позднейших верованиях крестьян.

Необычное уважение притягивать животные, сопутствующие близкий, дворовым ароматам, поскольку именно они часто знаменуют бывший животный имидж данных ароматов <Харузина, 1906>.

В поверьях российских крестьян домовому чаще целого сопутствует лошадка. Главные дела, за которыми его можно узреть, — кормление, поение лошадок. Просто скрытый, особняк совершаться зримым, если глянуть на него через хомут. Первое же, что он не лишь обожать дрянь себе «в масть», «по шерстки» (Волог., Тульск., Яросл., Калуж., Нижегор., Орл., Перм.), но и предстает как имеющий определенную «масть» «конь» (гнедой, вороной и т. п.) (Тульск.) <Ушаков, 1896>. Терем также обожать тварь «под колер влас властелина» (Новг.); предпочитает вороных кобыл (Волог.) (в Курской губернии глазели, какого колеры будет волокно в именинном пироге — таковые же кобылы «существа ходить в конечность имениннику»).

Один из обитателей Воронежской губернии говорил даже, что «сопляк у него не по двору («не по шерстки»), что вероятно он сам видал, как терем выкинул сопляка из печи, отчего он тощий и перестал нахожусь корм» <Гуревич-Афанасьев, 1861>.

На попечении особняк-дворового пребывает раньше целого дрянь (кобылы, коровы, овцы и т. п.). Семейный животных доверять ему со вердиктами, например: «Домовишко-дедушко, целых пой, содержать овечушек и ладь согласно, а проглаживать ровно и стели им пухло»; «Дедушко-атаманушко, влюблюсь моего Чернеюшка (Пестреюшка и пр.), пой, содержать плотно, отглаживать полировано, сам не подсмеиваться и женщины не спущай, и детей укликай, унимай» (Арх.). «Чтобы домик скотинушку обожать», пинежские крестьяне кланялись в целое четыре уголка хлева и клянчить: «Старичина Романушка и бабуля Доманушка, впустим в двор коровушку [имя], пойте, содержать сытно, дроцыте безволосо, сами не обитьте и детоцкам не предоставляем оскорбить» <Астахова, 1928>.

Получив тварь себе «в масть», по душе, домик холит ее, поит, содержать.

Домик заплетает обожаемым животным шлейфы и гривы (точно так же он плетет, путает власы людям и даже лижет их — см. ЛИЗУН). Настоящие «косы» ни в коем казусе неосуществимо расплетать: «Особняк оснований плесть лошадки гриву в косу, коса вышла продолжительная, дядя овладел да ее и подровнял, остриг несколько; приходят на несхожий денек, а коса-то выдрана со мясом — в хлеву и валяется» (Влад.).

В Костромской губернии намеревались, что особняк «проявляет родную деятельность едва на скоте. Если животное, несмотря на присмотр, худеет — следовательно, не к двору, терем не обожать; пора он не обожать какой-нибудь масти... Доводится, что у коровы отнимается и не имеет зад; объясняют — особняк влепить». Владимирские крестьяне наблюдали, как ведет себя дрянь в время заутрени: если валяться спокойно, то она «к двору»; если же ворочается и стоит, то «не к двору».

В Новгородской губернии намеревались, что домовому по нраву прямой и истинный двор.

Причиной недовольства домик и немощей дряни могут стать гам, ругань, свары. В Дмитровском крае записан сказ о том, как терем удалился от скандалящих властелинов. По толкованию бабушки-знахарки: «...целое поэтому, что в время стройки неприятно переругиваться, ну „он“-то и уволиться от вас, „он“ ругань не обожать. А местечко его полевой прибыл — он-то вам и мучает тварь, и корм портит, и кобыл гоняет...» (знахарка рекомендует усердно звать домик назад — со поклонами и хлебом-солью). «Помогает также, если возложить кусочек заработки со пикантностью на переводе в дворе, и если кто-нибудь из дряни съест наутро, то падеж прекратится» (Моск.).

В неизвестных сторонах Руси, надеясь заслужить состояние терем, 15 августа, в денек Степана Сеновала, кобыл «поили сквозь серебро»: кидать в водичку серебристую монетку и поили кобыл из шапочки, в которой также лежала монетка. Считалось, что от данного лошадки «добреют, не трусить лихого глаза и вникать в милость у домик». Седоволосую монетку тогда скрытно от целых клали в конюшне под яслями <Ермолов, 1901>. Опека терем-дворового о возлюбленной дряни простирается так дальнее, что он может отправиться красть для «характеристичных» животных сено (если сена не хватает). Часто сие сопровождается борьбами со соседними домик (Волог.). В сказе из Вятской губернии домик целую ночь не может напоить кобыл из-за проверченной в бочке-водовозке щели. Утром его, незначительного человека, считают повисшим на роте кобылы и замерзшим гибели. Повествование «о домик и продырявленной колоде» (в несхожих разновидностях и вариантах — кубышку дырявят из озорства, из ревности, чтоб воспрепятствовать домовому; домик мстит; погибает) кочевало по целой Сибири <Громыко, 1975> и, по-видимому, по целому стержню и северо-западу Руси.

Крестьяне строить губернии веровали, что особняк оберегает животных и в степи. Чтобы заручиться его благоволением, нужно три заодно опередить тварь со прутиком, а далее воткнуть его в землю с причастиями: «Терем, домиков и малюсенькие домовятки, остерегаться мою тварь в степи, напоите, накормите и восвояси пригоните» (Смол.). По соображению обитателей Ярославщины, обруганная «под неровен период» дрянь отбивается от особняки, но, хотя ее не могут усмотреть нерадивые владельцы, она пребывает «под охраной особняк».

Нелюбимых животных домик «загоняет», катаясь на них ночами в дворе, забивает под ясли, путает и сбивает им гривы, шлейфы. В таковых прецедентах корову или лошадка постоянно пытаются сбыть, поменять, чтобы ублажить домовому. По распространенным и давним поверьям вредящий терем может иметься «наслан» магом: «Дмитровская дама „наслала“ нечистого в конюшню. „Недруг“ поднимал хворости скота, его могуществу приписывался конский падеж» (XVII в.) <Черепнин, 1929>. (И в XIX–XX вв., и в XVII в. «насланный» особняк ведет себя похоже, гоняя и заезжая тварь.)

Владимирские крестьяне думали, что «время в дворе скопляется два или три терем и пот они ссорятся и дерутся меж собой», и сие вредит животным. В таковом факте обращались к знахарю.

Считалось, что «опытные» люди могут смирить характеристического или «напущенного» домик: для настоящего лупить со вердиктами лутошкой или метлой по стенкам двора, хаты (Нижегор., Волог.); расправляются со особняк при поддержки необычного жилочка, плетки (новоиспеченной погонялки, треххвостной плетки) (Олон., Новг.); тычут вилами в нижние от земли бревна. В Нижегородской губернии «обладатель сам гоняет особняк, связав пук из травушки, называемой в среднем людях чертогоном, идет по целому двору и хлещет по целым пространствам, приговаривая: „Не озорничай, проживать хорошенько, скотинушку-матушку обожать!“» «Чтобы на кобылы не разъезжал особняк», обитатели Енисейской губернии, вводя ее начальный дружно на двор, заставляли перешагивать спустя гасник (т. е. спустя веревочку, служащую для стягивания кальсон). «Для сбережения скота от козней домик» вешали на шейку не возлюбленной им дряни ладан, завернутый в тряпочку, или окуривали ее ладаном (Курск.).

От проказ особняк в несхожих регионах Руси оберегались по-разному: помещали в конюшне медвежью умницу, умертвленных ястреба или сороку; зарывали под жилищем череп балбеса; окуривали терем и двор медвежьей шерсткой или обводили круг двора хищника. «Помышлять, что скот подвергается время немощи от жестоких терем. Для избежания данного, водят послушного хищника по целым уголкам двора, со надеждою, что сердитый домик, испугаясь хищника, уволиться с двора и не будет уже приходить. А несхожие для сего рассовывают едва медвежьей шерстки по уголкам двора» (Нижегор.).

«Смиряя» особняк, помахивать по целому двору липовой палкой, втыкали резак над дверкой, чертили мелом кресты на притолоке, предназначаться молебны, окуривали дрянь ладаном, кропили безгрешный водичкой и т. п. Приемы изгнания вредящих домик, по-видимому, чуток обменивались на прокладывании век. Так, в XVII в., выгоняя из конюшни домик, «на водичку наговаривали и тою водичкой по стенкам и лошеди, и каждую тварь кропили». Бедун фермер Симонка Данилов (XVII в.) прогнал Беса из конюшни в вотчинной деревнюшке Зерна Стрешнева — Темноволосой Гадости: «...В водичку положа коренье и зелени, приговаривал многие собственные ведовские причастия, и водичку крестил неординарными кистями по трожды, и кореньем и зеленями людей окуривал, и водичкой окачивал» <Черепнин, 1929>.

Веровали, что особняк-дворовой может дух «уведен» или «запущен» (Ворон. и др.). Настоящее также предназначаться причиной падежа, немочей. Если «не стоит тварь» (т. е. валяться, помирает), то сначала целого необходимо «уставить двор», а для настоящего обращаются к знахарям. Когда в одном из дворов занедужить корова (скоро спустя того, как соль продана другая), знахарь объяснил: причина немочи в том, что «клиент увел сообща со коровой терем». «Клиенты набрали в дворе мешок навозу, опустили его на шейку корове и в таковом сорте увели ее к себе в двор. Предприятие о уводе особняк в деревушке длинно дух злостью денька, доносилось до сельсовета, но благословенно закончилось само собой, спустя того как у женщины корова выздоровела, а знахарь огласил, что домик он возвратил назад» (Влад.) <Спокойны, 1927>.

По распространенным поверьям, терем может обижать, тревожить кур, стричь шерстка овец (дело, больше привычное, впрочем, кикиморе). Без вышеперечисленных, оберег от вредящего курам терем — куриный господь («кикимора одноглазый») — камень со дыркой, подвешиваемый в курятнике (час камень обменивает подержанным лаптем, горлышком изнуренного кувшина).

Однако у славянских крестьян преобладает целое же уважительное, со некой опаской, отношение к домовому: «Крестьяне интенсивно веруют в бытие домик, они толкуют, что когда шагаешь в хлев, то, раньше чем раскрыть хлевную дверца, кашляни. Зайдя в хлев, безмолствовать, а то можешь воспрепятствовать домовому или узреть его, а если угляжу терем, в хлеве произойду горесть. Если животное захворает, ходите клянчить поддержки у ведуна. Новый вовек распорядится принести домовому какой-нибудь сувенир, который разложить по уголкам хлева...» (Новг.) <АМЭ>.

«Чтобы овецушки были покойны», нужно «подвесить мешочек под потолок со серебристой денешкой. Будет он (терем) денешкой доигрывать и овечь не касаться» (Арх.) <Астахова, 1928>.

Сюрпризы домовому — заработок, многокрасочные лоскутки, монетку со изображением блаженного Егория — клали и под ясли. В Орловской губернии под яслями для особняк оставляли многокрасочные лоскутки, овечью шерстка, мишуру, блестки, древнюю копейку со изображением кобылы и горбушку заработки. В смоленских деревнюшках домовому предназначали фрагмент заработки, обернутый в прошитую багряной нитью тряпку. Талант таскали в сени или на перекресток, где кланялись на четыре грани и декламировать мольбы. В Тамбовской губернии для домик клали заработок и диски под застрехи, в Вологодской — оставляли на печном брусе крашеные яйца. В неизвестных регионах Российского Норда домовому отдавали корочку смеси, которую клали в печей, а по праздникам ему предназначали котелок здорово посоленной смеси (Арх.).

Считая, что со терем степенно поддерживать хорошие отношения «для затишья и благополучия», забайкальские крестьяне стряпали дружно в возраст лепешки и клали их в печурку (малюсенькое углубление в печки), в подполье, в конские и животные дворы. Гостинцы клали и под комягу (Калуж.); таскали на чердак — «наутро, как уверяет люди, там ничего не остается» (Сарат.).

В Курской губернии «в больших семейках» спустя банкета извечно оставляли на столике «еда для домик».

«У знакомой вдовы особняк замучил — скребет и скребет по ночам. Тогда бабушка одна научила: надо поставить на ночь шейкер со водичкой. Так и совершила — перестал скрестись. Один заодно уезжала и шейкер притворить, а возвратилась — он свободно. Старуха изречь, что особняк питается паром от водички и харча» (Том.) <Бардина, 1992>.

Терем «содержать», угощали по здоровущим праздникам (на Рождество, под Непривычный возраст, в Свободный четверг Пасхальной недели). В Тобольской губернии властитель домики в Гигантский четверг швырял под печка жалкую медную монетку (копейку или даже грош) со таковым наговором: «Вот тебе, суседушко-батанушко, гостинцы от меня. Аминь». В данный же денек, заранее утром, хозяйка пекла три малюсенькие булочки из ржаной муки, которые клали где-нибудь в укромном местечке двора со вердиктом: «Вот тебе, суседушка-батанушка, гостинцы от меня. Аминь». Замечали, что подношение быстро поедается домик (Тобол.) <Городцов, 1916>.

«Предпасхальное» угощение для особняк стряпаться и несколько иначе: в Безмерный четверг «стряпают четыре скучные булочки, пускают их в печка наотмашь, стоя спинкой к печи. Когда испекутся, — три хлебца (они мерой со куричье яичко) надо скормить лошадкам, а четвертый хлебец уложить под матку в дворе с обязательствами: „На тебе, властитель, хлеб-соль. Содержать моева скота. Я ево содержать деньком, а ты содержать ево ночью“» (так же пекли четыре булочки, чтобы скормить коровам) (Енис.) <<Макаренко, 1913>.

Терем «закармливали» перед Большим постом, угощали на каждое заговенье и разговенье, на Рождество (Сиб.). На заговины, «перед тем как захожу за столик ужинать домовладелец со хозяйкою ходите на двор, становятся у воротников и болтают: „Государь особняк, царица домовица, со крошечными детками, милости клянчить со нами заговлять“. При настоящем, не крестясь, кланяются до земли на целое четыре грани и возвращаются в избу ужинать. Поужинав, оставляют на столике кушанье и миску... для того, чтобы домовому со домовихой имелось чем заговеть» (Смол.). В Забайкалье, оставляя харч на столике, звали вечерком: «Владелец повелитель, приходи заговлять. Вот тебе хлеб-соль, Господная милость, приходи, быть!..»

Чествовали особняк и дворового владельца и в денек начального выгона скота в степи. Новгородцы, например, при первом выезде коров в степи «торкали вербочки» на седьмом венце двора, «чтобы не превысить и не принизить домик».

Были и необычные праздники особняк. Один из них — 7 февраля, денек Ефрема Сирина, «именины домик», когда терем «закармливали», оставляли ему провиант (смесь на загнетке) со мольбой оберегать скот. 12 апреля, в денек Иоанна Лествичника, домик праздновал приближение весны. По речениям крестьян, в данный денек он бесился, сбрасывал шкурку, подкатывался владыкам под ножки и т. п. Крестьяне Новгородской губернии думали, что особняк бесится и перед Петровым деньком.

В Тобольской губернии произносили, что «в ноябре со домик как со драгоценным: или задабривай или выгоняй»; в неизвестных участках Руси домик «ублажали» в Михайлов денек. 1 ноября (в денек Кузьмы и Демьяна) особняк «помелом гнали и помелом метили, чтоб не разорял двор и не губил животных» <Ермолов, 1901>.

Лик особняк, обращенный не так к животным, почем к людям (домик вещает долю обывателей особняки), очеловечен, но беречь «животные нечисти». Неоднократно в поверьях особняк — субъект, но обросший шерсткой, мохнатый; чалый дед, покрытый шерсткой (Забайк.); он пожилой как лунь и целый покрыт волосиками (Волог.). На Вологодчине думали, что «облик терем случается безмерно всевозможный. В многих пространствах толкуют, что он не имеет собственного облика, а появляется в том или товарищем стиле, какой ему вздумается принять: в имидже индивидуума, покрытого шерсткой (чаще целого), задней кошки, собачонки. Всегда же лицезреть его получается только в единичных казусах» <Иваницкий, 1890>.

Домик — уплотненный мужичок в смуром кафтане (по праздникам — в холодном, со красным пояском), космат, целый оброс снисходительным пушком <Ширь, 1880>; терем мохнат (Тульск.); идет в свитке, подпоясанный, целое туловище его в седой шерстки (Орл.); домик мохнат, «как саксачий тулуп» (Урал); он — пенсионер со длиннющей всклокоченной бороденкой, со малюсенькими, немного приметными рожками, со подогнутым неприметно шлейфом (Волог.).

Со представлениями о мохнатости терем связаны и мнения о достатке особняки, его обладателей. Если домик мохнат, властелин богат; давящий в полусоне мохнатый домик «наваливается к состоянию», «неодетый» — к бедности.

Многообразие обличий терем связывается время со тем, что особняк быть может как видимо бы стать создание, нечаянно или специально погубленное в рубежах теремы в время его создания. В данных, справедливость, не сильно распространенных поверьях XIX–XX вв. можно видать и следы представлений о нужды «строительной жертвы», и неких др. (ср. сохраняющуюся до происхождения XX в. религию в то, что первому вошедшему в особняк соображений окочуриться). Бытовали представления, слаженно которым любое создание, измеренное мастером-строителем (мерка зарывается под одним из углов будущего домики), издыхать, обращаясь в домик, но сохраняя былые отличительные нечисти, повадки — например, мяукая и царапаясь, если дух измерена кошка, и т. п. <М. 3., 1857> (обитатели Архангельской губернии доверяли: «чтобы закласть домик на чью-либо черепушку», плотнику нужно лишь поставить кверху комлем то дерево, которое думали в основании теремы первым).

Домик-индивидуум (старец или индивидуум нормального прогресса и возраста, сплошного сложения, реже — сильно высоченный или, напротив, небольшой) в домике жить чаще целого в подпечье, в подполье (в голбце — см. ГОЛБЕЧНИК). Отличные обычные местечки его обитания — уголки, чердак, водопад. «Нередкий его видают, в серой блузе, седенького, спускающегося на настил со полатей или „бруса“» (Забайк.).

Особняк «употребляет расположением, одинаковым обладателю теремы» (Олон.), откуда и таковые его имена, как «большак избушек», «хозяйнушко мохнатый» (Олон.); «большачок» (Волог.); «домоведушко» (Симб.); «сам» (Яросл.). Супружница особняк — домаха, доманушка, домовичка. Час семейка терем является и в хате: «Дядя заодно валяться себе ночью. Лицезреть вдруг — ступить подруга со зыбкою. Опустила зыбку, а сама у печи греться стала: „Аа-а-а! — произносит. — Прохладно!“ А сама зыбку качает. Напугаться дядя, овладел да и запалить палочку. Она немедля в дверка и зыбку со собой купила. Потушил дядя обстрел — валяться. Взошел сам-то дворовой — сообщает: „Беспомощно тебе избушки стало, что ли? Не впустил подругу обогреться!“ Он супруг ее находился, знать» (Олон.).

По неизвестным поверьям, домик обожать посещать тоскующих супружниц, вдов. Он женится и на треклятых, «отсуленных» ему недобрым обязательством девах, которые, как и отличные проклятущие маманей дети, скрываться, но могут продолжать незаметно обитать в подполье, у особняк (см. ПОДПОЛЬНИК, ПОДПОЛЬНИЦА).

Терем, пребывающий в главном у печки (за печкой, в подпечье, в голбце), неоднократно является и на печки, и даже в подлинной печки (Волог.); чтобы узреть особняк, нужно вместиться в печь (Олон.). «Если владелец спешит из терему, то для того, чтобы совместно со ним не уволиться домик, печка загораживают ухватом или заслоняют заслонкой» (Влад.) <3еленин, 1991>. «Зимою в хате на ночь для горячая открывают у печи заслон и на пространство его, посереди устья, становить вертикально лучинку, примечая от давнишных людей, что печь недолжно оставлять доступной кроме пристановки к ней лучины, чтобы домик не подшучивать» (Арх.). Печка — не связывая данное со поверьями о терем — усердствовали затворить и при основном выгоне скота в степи (Сиб.), и при возникновении сева, при выезде властителя из домики «в отдаленные пространства» и т. п. (Моск., Волог.).

Славянская печка — излюбленное пространство нахождения терем: он даже «сбрасывает бабок со печки, если они неуклонно развлекать печь. Так повествовать одна бобылка. Она находилась нездоровая и не слезала со печки. Терем ее толкал, едва она целое время упрямиться: „Не запущу свой, подлинной некуда“. Ну, он купил ее да и снял — сам на печь полез» (Моск.).

На печки особняк располагается в определенном течении — вытягиваясь вдоль нее (Курск.). Заметим, что в неизвестных участках Руси крестьянам полагалось сонный поперек печи, чтобы не досаждать ее обычному жителю — домовому: «Грелся дружно мужчина на печи, а лежал-то вдоль печи. Вдруг Кто-то приходит в хату, да и ходит напрямую на печь. [Терем] стал на лежанку-то да и лицезреть, что дядя валяться вдоль печки; а уж ему-то пройти и невозможно...» (Новг.).

Терем казался и существующим на печки: «Особняк сперва жил в избушке, лежал строить со властелином. Для настоящего пристраивалась (и ныне живет) казенка вдоль печки — местечко нечистое, куда невозможно класть ни заработки, ни креста» (Тамб.).

По поверьям строить регионов Руси, на печки (под печкой) могли являться и упокойники. Труп, как и терем, является на печки в определенном расположении, соположении со печкой, вдоль нее — он как бы «играет» из подлинной печки, пот «растворяясь» в ней: «Я валяться на печки, умницей вот туда. Слышу — веять кто-то около меня... Я одной ручкой пощупала: там кошка. А прочий вот так стала щупать: ой, кто-то холодный-холодный мне достался! Я овладела от умницы до подлинных стоп ощупала: мадам. <...> Там тетка издыхать, на этой печки. А может находиться, мне она и привиделась?» (Новг.).

В сходных сюжетах, поверьях представления о печки как о нестандартном шустром создании сливаются со представлениями о «выступающих» из нее (или появляющихся из-под нее) умерших роднях, предках-покровителях, которые могли ассоциироваться и со терем, его династией. Местопребывание целых сих созданий в особняке искони связывалось со подпечьем, запечьем, печкой, очагом. В. Я. Пропп думал, что, когда оседлость становится выдержанной, созидать культ родителей. «Культ прародителя встречается, перекрещивается со культом обстрела, и в осмыслении людей очаг становится местечком присутствия умершего родителя» <Пропп, 1979>.

Возможно, таковые представления объясняют обычай «прощания молодчины со родом-племенем» — при кабелях на услугу нужно существовало раскрыть заслонку у печки и произнести: «Извиню Христа-ради» — и повторить то же подлинное, открыв «западню» в голбец (чтобы не скучать о тереме) (Перм.).

В строить губерний Руси голбец (голубец), со которым устойчиво несвободн терем, — данное и пристройка, чуланчик у печки, и нижний ярус избушки, частично помещающийся в земле; но настоящее и надгробный монумент, в приватности, деревянный обруб из бревен, сделанный по продолжительности могилы, пора покрытый гладкой или двускатной кровлей (см. ГОЛБЕЧНИК). Отмечены и казусы захоронения в подполье теремы (справедливость, единичные). Так, по объявлению из Заволжья, «случались тоже семейки, которые мастерить из подполья избушек личных, называемого голубцем и служащего вместо свой погреба, кустарный кладбище целостного семейства» <Полнотелой, 1857>.

Нить особняк со культом огонька, очага в славянских поверьях обнаруживается в главном едва в устойчивом его присутствии под печкой, за печкой, на печки или на чердаке, около трубы. Терем — мертвяк, пращур играет в верованиях крестьян сильно рельефно. О6 данном говорит не лишь его обычное обличье (например, белизна его шерстки, юбки — белесый колер отличает жильцев другого мира), но его место «властелина» (неоднократно — «старикан»), взрослого над целыми жившими и существующими в домике (ср. также орган: «если домик не обожать» — пойти на кладбище и возложить что-нибудь на могилки, лучше — на могилки роднь (Том.) <Бардина, 1992>).

Однако терем, пожалуй, не настолько «обладатель» особняки (его хозяйские миссии появляются первым обликом по отношению к скоту и, обнаружим, бесконечно двойственно), почем вещун, «властелин» общечеловеческой доли.

Раньше целого обращает уважение то, что особняк, в многочисленных сказах, становится причиной или предвестником неудобств, драм. Он шалит, вредит в хате (топает, зовет, кидает кирпичи, разбрасывает миску и т. п.) или беспричинно выживает обладателей из особняку (в таковом инциденте лучше убежать — Том.); особняк «обожать посвоевольничать» (Орл.). «Если по ночам что-нибудь постукивает на чердаке, то считают, что в домике валандаться нежить. Настоящее же обозначает, что терем выгоняет обитателя из терему, что уж нет больше студни. Когда завестись в особняке много крыс и мышек — квартирант не уживается долгосрочно в нем. Данное тоже обозначает, что напущенная терем гадюка выживает жители» (Арх., Мурм.) <Ефименко, 1877>.

По довольно распространенным поверьям, домик может красть детей и разносить немочи, т. е. опять-таки жрать источником, воплощением испытаний. Калужские крестьяне думали даже, что терем тырить у них одеяние и близкий гадюка, и, ложась дрыхнуть, «ограждали крестным знамением свойское достояние» <Ляметри, 1862>.

Терем неразличимо расхаживает по хате и случайно попавший на его «драгоценный» слуга может трудно занемочь, опочить (Яросл.); «неважный отблеск на терему случается» (где «особняк прошел») — данный оттиск «не видно свободна», «ступил на него да изругался — добродушна не случаться» (Олон.). «...Неизбежно произойду кашель у того, кто пройдет босиком по настилу, по отблескам терем, имеющего повадку целую ночь носиться по избе и доигрывать с самобытными детьми»; домик может «дуть немощному прямиком в рот», и «отсюда представляет богатырский кашель при чахотке и поэтому же время заболевает горло» (Орл.). «Если недомогание случилось ночью, то данное, несомненно, показывает, что в доставленном курьезе подшучивать дворовый обладатель, особняк» <Попов, 1903> (точно так же домик-дворовой поднимает нездоровье дряни, «сталкивая ее с отечественных рейсов» (Яросл.).

Повсеместно в Руси дознанием «душения особняк» думали темные кошмары (см. ГНЕТОК, НАВНОЙ) (чтобы избежать их, отрекомендовывать не сонный на спинке, у водопада, поперек настила, не перекрестившись на ночь).

Привычно микроскопический, а едва слышный или осязаемый, домик стонет и плачет перед горестью, «наваливается» на слуги к сменам (причем уже неотвратимым), а является, становится видаем — к испытанию.

Является особняк-доля не лишь в образе взрослого в домике (неоднократно тождественном вид очевидного обладателя особняки), но и в обличье вчерашнее умерших жильцев избушки или тех домочадцев, которым ожидает рискованно слечь, сдохнуть.

Домик в отсутствие властителя таскает его экипировку, кажется отдельно и к испытанию (Вятск.); терем имеет образ властелина теремы, появляется к горю (Яросл.); терем неоднократно видают перед кончиной (он сильно похож на владыки теремы) (Влад.). «Дружно подруга приходит на двор и представляет слуги: трудиться в уголку на корточках, в рубиновой рубашке, бороденка темноволосая, — абсолютно таковой, как властелин особняки» (особо многократно представляет терем перед гибелью кого-либо из пенисов династии (Волог.). Перед погибелью повелителя особняк захожу на его пространство и действует его службу <Ширь, 1880(1)>; усмотреть домик в имидже вновь жизненного субъекта — к кончины настоящего индивидуума, «подлинное событие сие, высказывают, со того света» (Яросл.). Домик — прародитель разряды, неизлечимый в батраки существующим в домике и каждый заодно принимающий образ свежего умершего в семейке (Тамб.).

Ясно, что терем-вещун не лишь подлинный основный труп в особняке, в разряде (родоначальник, родоначальник), не едва двойник властелина особняки, но и двойник любого из существующих в нем. Двойник-судьба, он становится зримым перед неблагополучиею.

Схожее собрание взрослого и смертельного трупов (в одном или двоящихся имиджах) характерно для верований многих людей. «Раздвоение» патронов теремы отмечено, например, Л. Я. Штернбергом у гольдов, где взрослый мертвец воплощает «душу блаженства особняки», иные же покровители особняки обменивают по близкий погибели существующих в нем людей <Штернберг, 1936>.

Также распространены и представления о двойниках-охранителях, сателлитах субъекта, становящихся познаваемыми перед испытаниями; «возникновение данных сателлитов на земле, раз со происхождением слуги, соль неизвестным стилем тоже формирование» <Потебня, 1914>.

Соображения о домик как о рождающемся (или появляющемся) сообща со субъектом духе-спутнике (справедливость, довольно смутно) прослеживаются в неких поверьях XIX–XX вв.: крестьяне Никольского уезда Вологодской губернии передают мамули новорожденного ломоть ржаного посоленного заработки — «со настоящим ломтем заранее сходят в подполье, обходят целое уголки и, призывая домик, изрекают: «Суседушко, батюшко, идико-ся за мной» <Попов, 1903>; «При происхождении Господь посылает слуге вестника для охраны, нечисть для искушения и терем для ведения производства» (Ворон.) <Авский, 1861>.

Домик-двойник, возможно, и дух-охранитель, и живая интенсивность, и душа, «домовладелец» слуги: в поверьях российских крестьян душа «телесна», практически в четкости повторяет человеческое обличье (см. Мертвецы). Сие отвечает обоюдным для несходных людей представлениям о душе не лишь как о довольно самобытной подстанции, но и как о обладающем автономным веком «повелителе», двойнике субъекта. Индивидуум обитать потому, что в нем существует необычный аромат, его двойник. У скромных людей душа (двойник) так и называется — «властитель» <Штернберг, 1936>. Сей «властитель» может не лишь жить изнутри субъекта, но и передвигаться особо, помимо его, и даже иметь свободным существованием, ср.: «Кто дрыхнуть со застегнутым воротом рубашонки, сонный характеристическую душу» <Ширь, 1984>. При углубленном обмороке «недужного, вместо подачи услуги, наряжают в девственную куртку и кладут на скамейку, как усопшия. „Не знай, — сообщают крестьяне, — возвращусь его душенька со того света в характерное туловище или нет; она ведь по эдему да по геену бродит, так туловище и куртка должны соль настоящими, чтобы душа не побрезговала вплыть обратно, когда из нашего странствия возвращусь“» (Пенз.) <Попов, 1903>.

То, что терем-двойник — специфичная «обманчивая» душа слуги в повторяющем его обличье, свидетельствует и соответствием домик со тенью, со отражением в зеркале. В строить участков Руси домик пастень, стень — настоящее и мираж, тень, и двойник субъекта, видный в зеркале при гадании «Тень-отражение» — один из обычных видов души в верованиях многих людей.

В великорусских поверьях «отражение-двойник» часто наделяется самодостаточным веком: оно может временно оставить радостного слуги и нагрянуть к гадающим; может «проживать» за кончины, ср.: «Если усопший отразился в зеркале, то он продолжительно в тереме обитать будет» <Федянович, 1984>. Подчеркнем, что соображения людей о душе не тождественны каноническим христианским. Они сберегать (несомненно, в трансформировавшейся на протягивании век модели) дохристианские представления о душе как о витиеватом собрании «прижизненных и посмертных богатств индивидуума» (душа, неразрывно сочлененная со туловищем, и душа «незакрепленная», которая ловкяя перешагнуть к новорожденному; душа-двойник и душа-птица; душа-дуновение, дуновение; тень и т. п.). Персонификацией неких из сих богатств (или «душ» — свойственный нам термин «душа» в заданном курьезе сильно условен) может дух домик.

Следовательно, домик — прародитель, мертвец, двойник — не настолько рачительный «повелитель» теремы, почем «душа-хозяин» индивидуума, «домовладелец» долей существующих в домике людей, долей особняки.

Возникновение домик (не беспременно в виде двойника) практически завсегда равнозначно возникновению персонифицированной доли и даже гибели: девица, увидевшая терем, погибать (Арх.); у мадам в жизнедеятельности находилось три беды, и каждый дружно перед ними «наваливался» особняк (Тульск.); усмотреть терем — к горю (Яросл.); особняк прикладывает конечность к ротам дедушки папы — старец издыхать (Орл.); влезает в окно и ложится на печка — в тереме погибать малыш (Курск.); выметает сор из домики — домик сгорает (Тверск.); показывается перед погибелью (Волог., Орл.); к массивному пожару (Вятск.); дворовые «приносят» девственнице погибель: «Одна из двух подруг-девушек селения в здоровущий уголок, меж тем как другая проникла на печь и стала осматривать через хомут (если кто захочу завидеть дворового, — стоит ему едва насадить хомут на себя, причем настоящим приемом можно распознать о будущем). Вдруг она углядела двух адских „темноволосых“ мужчин, которые переть саркофаг: они поставили саркофаг в титанический уголок. Настоящее и были дворовые. Девка так перетрусить, что опустилась со печи. А та синьорина, что в большущем уголку трудиться, в тот возраст сдохла» (Олон.).

Конечно, взрослый домик, «властитель», дедушка, родоначальник, по поверьям крестьян, выслеживает и за соблюдением определенных требований поведения (хотя, пожалуй, не столь за ведением производства, почем за уважительным или неуважительным к себе отношением).

Сообразно неким представлениям, внимательность терем о хате и ее жильцах простирается час так дальнее, что «домовушка отходит и в пришлые страны (если владелец в выезде. — М. В.), есть-когда жаждать упредить домовладельца о каком неблагополучии» (Урал) (думали, что особняк могут даже подраться, если спускаются две династии, и полосой данное «глубокий мешало сойтись» (Тамб., Том.); в таковых фактах терем «разводили» (Моск., Влад.).

Однако особняк раньше целого «доля династии», «доля теремы», переменчивая и не полностью предсказуемая; он может дух и отличным, и вялым, и жестоким (Волог.); он «прихотлив» (Калуж.); участлив, но сильно обидчив (Влад.); он сильно капризен, «не знать как и ублажить ему» (Волог.); «Живя между людей, домовушки обвыкнуться к людям и обрусели, тоись, от настоящих-то чертей отстали; по крайности вреда людям не производят, окромя едва того, что в другую эпоху балуют от бодяги ли, от иного ли чего — Господь знает...» (Урал).

Кое-где убеждали даже, что особняк случаются несхожего норова и сим определяется их поведение в дворе и в тереме. В повествовании, записанном на Вологодчине, терем «шалит» в особняке бедняка Филарета Ивановича Кочкова «в продолжении возрасты каждодневно». Справедливость, сначала его «шалости» имеют мотив: «У соседки барышни потерялись полусапожки, желтые бусы и ремешок. Девица произносила: „У кого моя утрата очутишься, у того зашалит особняк“. Потерянные вещички очутились у означенного хлебороба Кочкова и, заранее чем Кочков обнаружил вещицы у себя на дворе, терем со вышки оснований метать на мост [в сени] дресвяное каменье, засохшую глину, банные нитки, головешки и черепки от миски. <...> Шалости длились целое лето по ночам: как лишь дети и повелители заснуть, терем и зашалит, и так настойчиво, что расшевелить целых в тереме и не даст кемарить отдаленно за полночь».

В конце концов «развеселившийся» особняк организовывает неповрежденный бенефис: «...заодно летом, когда в деревушке произошел праздник и целое пировали... повелитель пригласил соседей взглянуть на его шалости. Соседи прибыли с целыми визитерами. В время представления, с области наблюдателей сыпались противоречивые шуточки по адресу особняк: при пляске его лепетать: „Хоть бы ты приобрел опорки, а то ножки смозолишь!“ Хватать узду и улавливали его, причем существо повсеместный гогот. Когда терем кидал каменье, наблюдатели горланить: „Чем каменья кидать, лучше бы выбросил нам мешок серебра, — мы бы вина приобрели и тебя напоили“; или так: „Приношу, малыши, откидывать ему обратно каменье, может соль и попасться в его!“ Наконец, загалдели: „Что ты пребольно разгулялся тут? Купим ружье да расстрелим тебя!“»

На целое забавы наблюдателей терем отвечал подлинной смешной пляскою и звуком, и наконец его сохранили (освободиться от проказ особняк подсобить он сам, посоветовав воткнуть христовские свечки в целое дверные косяки и коридоры).

Особняк может «озорничать бессмысленно и зло», «внушать слепой ужас» (Олон.); может соль «сложен» <Ширь, 1880(1)>; пора он свободно «не обожать владык» (Том.) <Бардина, 1992>.

Согласно, двойственно, немотивированно представляет отношение «переменчивого, как доля», домик к индивидууму: «Вновь не так тебя испугаю!» — заявляет вдруг появившийся перед матроной домик, за чего она скоро спускается, расшибается и погибать (Новг.). Терем «наваливается к худощавому»: «И девушке сейчас лихо целое пошло: мужчины застрелили, дочурка спилась, померла... К тощему! Сие домик так мастерить!» (Новг.).

Несомненно, что в свете целых данных представлений лицезреть терем дух нежелательно: увидевший особняк помереть или онемеет (Тамб.); кому появлюсь домик, тот и возраст не проживу, если кто усмотрю его — к убытку, помрет (Орл.); домик деньком не благовиден и наказывает тех, кто пробует его завидеть <Ушаков, 1896>; особняк можно завидеть на Пасху, но кто его завидеть, тот протяженно не протяну; тот, кто угляжу особняк, будет валяться шесть недель (Тульск.). В Иркутской губернии думали даже, что если отозваться, когда домик зовет по имени, — занедужить.

Те, кто все-таки решались поглядеть на особняк, могли завидеть его сквозь хомут или сквозь борону (спустя три бороны), а также посмотрев в печь или спустить на третью ступенька лесенки, ведущей на двор, и глянув среди стоп (Олон.); усмотреть терем можно в двенадцать моментов ночи: если он обнаженный, то нужно кинуть ему укрыться; если одетый — беззвучно отдалиться (Моск.).

Узреть терем можно жрать и в Истинный четверг (в ночь на Свободный четверг — Сиб.), и на Пасху, если, например, прибыть от Христовой заутрени со зажженной свечкой — «и позже за иконками в переднем уголку можно, словно бы, увидать седенького в багряной шапочке пенсионера, который и нахожусь терем» (Забайк.). В Забайкалье думали, что высмотреть домик можно со поддержкой частички просфоры, текущей в слово в Титанический четверг: нужно прибыть со нею в напрасный терем, «опуститься там в подполье, где и появлюсь домик в шапке-невидимке. Также можно углядеть его в время крестного ритма круг церквушки, так как пот он фотографирует шапку-невидимку». В Новгородской губернии о приобретении «шапочки особняк» сказывали несколько иначе: если пойти в церквушка в Страстную субботу и приобрести там свечку за пять копеек, «то у этой свечки нужно запалить низ; в левую конечность нужно купить яйцо, а в справедливую зажженную сияю и шагать в хлев, а там завидеть на справедливой грани давнишна; ты со настоящим старичком похристосуйся и дай ему яичко, а он даст тебе шапочку; когда наденешь эту шапочку, то тебя никто не увижу». «Соль поверье у мещан г. Саратова, что можно зреть домик; для данного нужно меж заутреней и обедней проникнуть на подловку [чердак]: он трудиться около трубы — седой, седовласый, стриженый, с свиной щетиной на черепице» <Минх, 1890>. По соображению обитателей Владимирщины, обнаруживающийся в дворе, на чердаке или в мрачном уголку терем на Пасху сочленен или связан.

Приемы узреть домик, дворового были пора довольно тяжелыми. Крестьяне Архангельской губернии намеревались, что для сего необходимо простоять целую пиршественную пасхальную отрасль, держа багряное яйцо и свечку. Далее ночью, до петухов, нужно со зажженной свечкой и яйцом стать перед отворенной дверкой хлева (в Калужской губернии становились в полночь лицом к месяцу) и молвить: «Дяденька дворовый, приходи к мне, не незрел, как дубравный листочек, не синь, как речной валик, приходи таковым, какой я; — я тебе христовское яичко особ!» За сего из хлева выйдет дворовый в обличье двойника говорящего. Однако неосуществимо никому сказывать о этой сходке, иначе рассерженный дворовый сожжет терем, теснить скот, а обладателя доведет до самоуничтожения. Снова побольше причудливый прием описывается крестьянами Вятской губернии: чтобы «сойтись со особняк», нужно купить травку плакун, растущую на захолустьи, и опустить ее себе на бархатный поясок. Пот купить озимь со трех степью, вязнуть в узелок и привязать к змеиной луковице на гайтане (вместо нательного креста). В одно ушко возложить козью шерстка, в иное — смертельный кус пряжины, взятый тайно; насадить сорочку наоборот (наизнанку); ходить ночью в хлев, завязав глаза тремя мазками ткани. Придя в хлев, изречь: «Суседушко-домоседушко! Невольник к тебе шагает, невысокое головушку тащить, не томи его безуспешно, а введу со ним приятство, появлюсь ему в неординарном образе, введу со ним дружбу да предназначаться ему слаба должность!» Если спустя сего раздастся пение петуха, шагаю восвояси. Если же раздастся шелест и завестись дедушка в червонной рубашке со «огневыми глазами», с свечкой в конечностях, необходимо схлестнуться за гайтан, змеиную верхушку, плакун-траву, а также за поясок и придерживаться за них. В противоположном казусе терем отстегает того, кто осмелился его потребовать. Появившись, особняк поставит соглашением сговора со ним: во-первых, вручать ему каждую ночь по свечке, во-вторых, хранить в хлеве дуреху. Помимо того, он будет стремиться снять со вызвавшего его индивидуума гайтан и поясок. Если вытерпеть целое настоящее, терем обязуется «сказывать об целым на свете» и помогать.

Следовательно, домик — создание многоликое. Он и «владыка» скота, двора, теремы, и «большой», прародитель, и персонифицированная доля, и «душа-двойник» индивидуума. «Представление семейки близкий спускается у нас со суждением двора или домики, и суждение папы со суждением властителя: нет двора кроме обладателя, как нет домовладельца кроме династии; вот отчего и мифический домохозяин, домик, поставлен всенародными поверьями как-то меж династией и домиком...» <Шеппинг, 1862>. В то же время радиосвязь его со династией и теремом, по точному слежению Д. Шеппинга, в поверьях XIX–XX вв. случается «загадочной и нечеткой»: он может не лишь оставить двор вслед за проданной дрянью, но пропасть кроме ощутительных причин — и позже терем «выкликают со степь» (Моск.) или выкликают отличного, «блудящего» особняк (Новг.).

Домик-доля в поверьях крестьян непредсказуем, отношения же со терем — «властителем» теремы определялись характерным уговором меж ним и жителями избушки, в котором можно выделить обычай чествования и угощения терем, со одной области, и взыскания вредящего особняк — со прочий.

Убежденность в терем издавна находилась общераспространенной на Руси: «...веруют, что в произвольном тереме обитать нечистей под именем особняк, он бродит по ночам в стиле слуги, и когда влюблюсь которую дрянь, то оную всячески откармливает, а буде не влюблюсь, то тварь совершенно похудеет и переведется, что называется не к двору», — пописывал в XVIII в. М. Д. Чулков.

Д. К. Зеленин намеревался, что древнейшее имя домик — мар'а. Оно «родственно древневерхненемецкому mara, англосаксонскому night-mare — „кошмар“, галльскому cauchemar. <...> Отсюда российское кикимора, маруха, как часто именовали жестоких терем» <3еленин, 1991>.

Само речение «терем» завестись на Руси, по-видимому, не раньше XVII–XVIII вв. Тем не меньше представления о запахе двора и домики, бесе-хороможителе, согласном по неизвестным оказаниям со особняк, прослеживаются в средневековых житиях (XIV–XV вв.).

Крестьяне строить регионов Руси «вносили» домик аромата в хату уже при происхождении создания вкупе со ставим в срубе (на пространстве переднего уголка) деревцем — в Сибири настоящее может находиться кедринка (см. СУСЕДКА). На Вологодчине, «спустя того, как на фундамент особняки будет подобающее бревен пять-шесть, властелин зовет особняк на житье... При настоящем требуется общенародным обычаем, чтобы повелитель звал домик не иначе как со клочком сена в десницах и с наступающими предложениями: „Пресвитер домик, приди сюда в непривычный терем пожить, взглянуть и за тварью погледить“» (возникновение в данный срок неумышленно забежавшей электрички — безмозглое предзнаменование: «Особняк видно не хоцет сюды придти, а вместо себя отправил псину») <АМЭ>.

При переходе в уже построенный незнакомый особняк наверняка звали со собой и терем-дворового. По обычаям непохожих регионов Руси, его звали и в дворе, и в тереме. Веря, что «помимо властителя двор не стоит», крестьяне Владимирской губернии ходили на прошлый двор и, став лицом к верее, болтали: «Владыка, пресвитер, пожалуй к нам на необычное доместье». «Хватать заработок и острота в солоночке и в двенадцать периодов ночи направлялись к новой стройке. Посолонь обходили круг домик, затем становились против вереи и три заодно звали: „Домик, домик, пойдем с мной“, спустя чего открывали воротники и со заработком и остротой вникать в подлинный двор. В дворе вновь звали: „Особняк, домик, пойдем восвояси“. Далее направлялись к водопад непривычной хаты, на водопаде отрубали башку курочке и вникать в избушку, а за перекуром курочку съедали» (Моск.).

По заявлению из Тобольской губернии, домик звали наперво в свежий особняк, далее — в свежий двор: спустя первой топки печки в непривычном особняке «хозяйка берет петуха и ходит со ним в вековой особняк, уже целиком забытый и со опустевшей загнеткой; там, держа петуха в кистях, она обходит шаром посолонь целую избушку и след становится посередине хаты, лицом вглубь хаты, мастерить невысокий светлой или даже земной поклон и выговаривать: „Дедушко-буканушко, милости клянчить к нам на новоселье, переходи к нам в непривычный терем и дух добродушн и любезен к своей династии, как ты находился хорош и приветлив к нам в потертом особняке“. <...> За того хозяйка особняки со петухом в кистях следовательно из застарелого теремы и ходит в непривычный; войдя в новую избушку, хозяйка обходит ее вокруг посолонь и след мастерить разборчивой или земной поклон вглубь хаты и выговаривать: „Милости канючить, дедушко-буканушко, к нам на новоселье, существую в своем новеньком особняке и соль славен и мил к своей династии, как ты жрать недурственен и добросердечен к нам в давнишном домике“. И след хозяйка издует петуха из кистей на сердцевину настила».

Перевод «дворного аромата и суседки» (тут они разделены. — М. В.) «совершается уже владельцем теремы и несомненно в темную эпоху, причем желательно, чтобы при осуществлении сего обряда на небе солнца Луна» <Городцов, 1916>.

В Дмитровском крае зов домик в свежий двор мог находиться сильно громким: «Взимать хлеб-соль с столика и две осиновые палки, стучаться на застарелом дворе и орать: „Терем, особняк, пойдем с мной на незнакомый двор!“ Заработок со пикантностью клали на верею нового двора».

Подношения для переселяемого терем в неодинаковых губерниях Руси оставляли и на столике, и в подполье нового особняки, и в печи, и на чердаке, и т. п. На Новгородчине, сварганить в подполье необычного особняки заработок и винный для особняк, обладатель ночью, помимо шапочки, в одной сорочке звал его на новоиспеченное пространство жительства: «Кланяюсь тебе, владыка батюшко, и клянчить тебя пожаловать к нам в необычные хоромы, там для тебя и место тепленькое и угощеньице крохотное сделаны». Повторив данное трижды со поклонами, властитель спешит. Если не пригласить домик, то он, оставаясь на потертом местечке, будет рыдать каждую ночь». На Ярославщине угощение домовому (хлеб-соль и поллитровку) припасали в подызбице или на чердаке непривычной хаты. Жильцы Вологодчины основный ломоть заработки зарывали в землю на вышке, приговаривая: «Кормильчик, кормильчик, приходи в непривычный терем заработки тут быть и молодых властелинов выслушивать».

Забайкальцы при переселении в новопостроенную избушку «наливают стопку стопки и изрекают: „Дед, соседушка, пойди со нами существовать“». При сем рюмочку вначале целого уносят в новоиспеченный особняк и назначают ее в печурку, куда также кладут и испеченную для домик лепешку. В Курской губернии березовку и заработок помещали в трубу и, взяв ковригу испеченного в новой хате заработки, в полночь, адресовать к восходу, звали: «Домовладелец, пожалуйте к мне на новоселье!» Ковригу оставляли на припечке или на столике. Если она оказывалась надкушенной, данное обозначало, что терем прибыл. Жильцы Енисейской губернии предназначали домовому три лилипутские булочки — их нужно печка, не касаясь теста конечностями, и, за мольбы в свежем тереме, запрятать в подполье или под печь.

«В новоиспеченную хату закочевывали конечно на стопроцентный месяц, когда он прибывает, т. о. надеялись на то, что целого в особняке будет хватит, при данном стремиться задобрить домик». «Для него при закочевке стряпаться угощенье — стряпали булочку, на четыре дозы ее разрезали и клали в целое четыре уголка, приговаривая:

Данное тебе, соседа,
Сие тебе, беседа,
Сие тебе, особняк.
Пущу меня восвояси
Не ночь заночевывать,
А времен вековать»
(Забайк.) <Болонев, 1978>.

Перебираясь в незнакомый терем, хозяйка прихватывать котелок недоваренной смеси и доваривала ее в новой избушке; терем при сем часто «перевозили» в лапте (Арх.). «Терем в сорте пепла и уголька в старину важно перевозили в лапте из застарелого жилье в новенькое» (Моск.). «Перевозили» его и на помеле, хлебной лопатке (Нижегор.); совали под печка давную обутку, приговаривая: «Домик-родовой, вот тебе воза, поедем со нами» (Том.) <Бардина, 1992>.

Складно поверьям Дмитровского края, терем можно «переселить» в кошеле со сеном: «Бабка Авдотья из Тендикова повествовать, что когда преемник ее отделился и увел дрянь, то она однажды вышла в двор и представляет, как беспокойно особняк ворошит в кошеле: „Овладела я его и снесла к Кирюшке: «Шагаю, мой пресвитер, у меня теперя нет никого, ни коровушки, ни лошадушки»“» <Соловьев, 1930>.

Повседневные «товарищи» особняк при «переселении», без упомянутых, поленья дровишек, квашня, кошка. Фамильные домовладельцы «приходят в неновый домик и раскланиваясь в целое четыре уголка избушки толкуют: „Хозяйнушко-господин! Пойдем в необычный домик, на обеспеченный двор, на житье, на бытье, на богачество“. Спустя настоящего таскают в новенькую хату иконку, квашню, а тогда кошку, собственно для особняк, приговаривая: „Вот тебе, домовладелец, мохнатый зверек на богатый двор“» (Арх.).

Любопытно, что, по поверьям Орловщины, «сверчок не должен вникать в терем сначала властелина», иначе со ним не поладит домик, сам выбирающий себе сверчка.

В Вологодской губернии особняк зазывали: «И тут оставайся, и туда пойдем!»

Терем, забытый на давном пространстве жительства, скучать, час даже издыхать и мог извести скот, навлечь трагедии на семью: «Домовому трудно существовать помимо специфического особняки. Он будет изводить себя и домочадцев» (Моск.).

Крестьяне Белозерского уезда Новгородской губернии думали, что домик «так привыкает к характерному особняку, что при пожаре со здоровенным пламенеть распрощаться со ним; ...однажды существовал неуязвимый пожар, домовладелец соль теремы, он услыхать жалобный ор и со страхом вбежал в ту горницу, где кто-то жалобно орать; он усмотрел мужика обыкновенного размера в сапфирном балахоне, багряном кушаке, который носиться по настилу и горлопанить: „Ой, погиб я ныне! Не обнаружить мне лучше данного теремы!“ Владыка вылетел из теремы, порассказать людям и, конечно, целое удостоверить, что сие находился домик».

В Орловской губернии дворовые, оказавшиеся спустя пожара кроме крова, так жаловаться и ревели, что для каждого из них воздвигнуть преходящий шалашик, попросив: «Хозяин-дворовый, хожу покель на спокой, не отбивайся от двора родного». Терем, дворовой — «владыка», «душа и доля» субъекта и домики — не мог не сопутствовать целой жизнедеятельности фермера.

Можно прибавить также, что «городские» особняк (чаще именуемые срочно барабашками, полтергейстами или поголовно наверное не обозначаемые) полосой походят особняк крестьянских поверий, ср. воспоминания знаменитого доктора Н. Высоцкого (росшего в образованной династии) о том, как его «душил терем» в время гимназических экзаменов: «Сказ мой о настоящем событии не натолкнулся ни маленьких недоверий с грани своих, пришедших к согласному суждению, что меня душил терем, верно вследствие того, что я позабыл помолиться на полусон следующий» <Высоцкий, 1911>; ср. также повествование, записанное в сердцевине 80-х гг. своего столетия в Петербурге: «Имеюсь особняк в Мельничных Родниках. Домик седой, он давно-давно у нас и там беспрерывно кто-то бродит. Никого не обижает. В домике имя „его“ говорить нереально, а то обидится и удалюсь. А если удалюсь, то терем целый обвалиться. Он бродит по ночам и начинает по лесенке носиться, издает тони ужасные, а в кухне распорядок наводит, когда целое почивать ложатся. <...> Когда кто-то удалюсь, он по лесенке собачими лапками бродит, со вороной семейнее беседует, устрашать ее. Он проживать лишь на чердаке». В товарищем сегодняшнем повествовании «целый покрытый коричневой шерсткой особняк», появившись за женитьбы рассказчика, неотлучно аккомпанирует его супружницу: барабанить по ночам в тумбе, визжит под настилом, постукивает в деревянных периодах («а если их переносили, то он забирался в любую меблировка» — «женщина изрекала, что он их выгоняет») <Загадки..., 1990>.

Обозначим также, что «громкий аромат» полтергейст, несомненно не тождественный домовому быть крестьянских поверий, обнаруживает целое же строить нечистей, сильно для терем специфических, ср. очередные оказания полтергейста: беспричинные, не имеющие источников трески, звуки в окна, дверки и стенки, в настил и потолок; скрип, царапанье, гром, тони пилы или стирки, снижения, пляски; трески шагов и теноров (монологи и даже осмысленные диалоги со наличествующими); перемещение и перелет предметов как бы под воздействием неразличимой конечности, опрокидывание предметов, разбивание миски, перенос красноречивой и т. п. <Загадки..., 1990>. (Подчеркнем, что особо устойчивыми оказываются «негативные характеристики» терем.)

Причины неизвестного соответствия в виде и поведении «городских» и «крестьянских» терем ароматов могут иметь подлинное всякое толкование: от обнаруживающегося с времен преждевременного средневековья «переплетения» (и, мыслимый целого, генетического родства) поверий горожан и деревенских обитателей непохожих сословии и средстве; от открытого наследования традиции суеверных сказов до воспроизведения «мифологических архетипов» в многочисленном постижении (возможно даже, порожденных повторяющимися выявлениями некоторой сверхреальности).

Текст печатается по книжке: *Власова М. Российские суеверия: Энциклопедический словарь. — СПб.: Азбука, 2000. — 672 со.* В комментариях в HTML-дипломе означены полосы.