Словарь «Российские суеверия»

Мегера, ведёма, ведьмица

В'ЕДЬМА, ВЕДЁМА, Фурий'ИЦА — колдунья, ведунья, вещица; ворожея, чародейка.

«Ну его на Безволосую горку, к каргам!»; «Ученая фурия хуже прирожденной»; «Умеючи и волшебницу избивать» (наотмашь, от себя); « Волшебницы месяц скрали» (затмение) <Ширь, 1880>; «Издохла колдуньища, ведьмица» (Калуж.).

Карга — тетя, наделенная колдовскими ловкостями от природы или научившаяся колдовать. В сущности, само заглавие « мегера» характеризует ее как «ведающую, обладающую особенными знаниями» (ведьмачить, ведьмовать — следовательно колдовать, ворожить).

По поверьям, мегеры «прирожденные» сердечный «философов» и могут даже помогать людям, исправляя нанесенный «философами» каргами вред. В Орловской губернии думали, что «прирожденная» мегера является на свет тринадцатой по результату девушкой от двенадцати сплошь девиц одного поколения (или, согласно, десятой от девяти). У таковой карги существую лилипутский долг (от полувершка до пяти вершков). «Мегеры портят также, как и волшебники, людей и свой скот; несоответствие ее со волшебником и знахарем та, что финальные случаются по науке, а первая по наследству, так, что фурия уродиться от фурии; отличительный наружный атрибут ее — шлейф» (Cарат.).

Пора ведовские мастерства переходили от мамаш к дочкам «по наследству», и возникали неповрежденные семейки волшебниц.

Слаженно общераспространенным представлениям, волшебницы и ведуны не могут околеть и боязно мучаются, покамест не передадут кому-либо собственные знания; оттого люди, наделенные колдовскими жилками, умирая, могли наделить ими ничего не подозревающих роднь, знакомых — спустя миску, ниток, непохожие оказывающиеся под десницей предметы.

В повествовании, записанном в Орловской губернии, теща старается поучать колдовать зятя. Одна из жительниц Мурманской стороны повествовать, как подержанный чародей предлагал «списать у него колдовство» в жест специфического состояния, но она напугаться и отказалась. Неизвестные из вологодских крестьян намеревались, что местные мегеры зарабатывают характеристичное знание от мегер киевских, «что на Безволосой несчастье», а пот «передают товарищ приятеле».

Волшебница могла приобрести колдовские струнки и спустя умозаключения контракта со нечистой кучей: черти начинали предназначаться карге, исполняя целое ее указания, даже не повязанные со ведовством. Например, у колдуньи Костихи черти регулярно действовали на сенокосе (Mурм.). Отличную фурию научил колдовать нечистей в виде кота, которого она подвернула в бору, и он же в конце концов ее замучил (Тульск.).

«Соль у нас на селении бабка, именовали ее волшебницей. Целая ее премудрость заключалась в том, что она бывало залезет под куриную нашесть, закудахчет курочкой, а затем и нести неделимый подол яиц. „Нечистей ей яйца приносил“, — толкует безупречной люди» (Орл.).

В 1649 г. в Дмитровском сквере в Борисоглебской слободе жила девушка, развлекать «насылкой ароматов». Аналогичные представления — о насылаемой нечисти — считаем в севернорусской быличке XIX в.: «Жила в одном селеньи колдунья — такая-то пугала, что целое ее в округе трусить. Бывало в полночь выйдет на перекресток, зовет источным напевом, скликает нечистую власть. То вопить: „Ей, Микитка, чертов ребенок, вылезать на работку!“ — то — „Максимка-бесенок, хожу на работку!“ Нечистая силушка ей откликается, а она ей деятельность вручать. Бывало кто из православных по данному степь шагает или едет, да услыхать ее тенор — враз же в область поскорей воротит, а то либо сам ножку крушить, либо ось вдвое, гужи лопнут, тяж прекращу, либо какое прочее испытание, а уж безпременно произойду». Складно поверьям, нечистая куча могла вселяться и вовнутрь фурий, которые начинали «проживать нечистым быть».

Записаны повествования о том, как из туловища умершей фурии выползают жабы, змеи и другая нечисть: «...взявши они бабушку, фартить в степи, там вырыли сложную выбоину, наклавши в оную дровишек, засветить обстрелом; на оной метнуть бабку, которая превратилась в ублята: из нея поползли жабы, черепахи, змеи, лягушки, мышки и тому сходственные гадины в великом количестве, которых люди сделанными из березовых веток метлами срывали в выбоину» (Cев.). В Тульской губернии повествовать: на сиськи покойницы-колдуньи намереваются змеи, ящерицы, лягушки, а когда ее хату жгут «по вердикту деревенской общины», оттуда чуять лай, шумы, зовы; в буераке, куда ссыпают уголь, уладиться впадина со ядовитыми змеями. Занятно, что в общераспространенном сказочном сюжете изгнание из умершей волшебницы вселившейся в нее нечисти равнозначно воскрешению покойницы (Ряз.) <Худяков, 1964>.

Однако карга отдаленно не вечно прибегает к услуги чертей, ограничиваясь специфичными своими знаниями и державами.

В одном селении могло жрать несколько мегер, колдуний. На Терском краю Бледного моря обитатели снова совершенно вчерашнее именовали селения, где обычно имелось «много черноты» и, согласно, имелось много чародеев и колдуний. Час карг думали несамостоятельными взрослому, «выносливому» чародею. Нахожусь упоминания и о большой, первой волшебнице. От знахарок (по вящей детали старух, занимающихся врачеванием) карг отличают недобрый норов и больше многообразные талантливости, знания.

Обычный образ колдующей карги — дама в меловой сорочке, со долгими распущенными власами, час со кубаном (котелком) за плечами, со подойником или корзиной на башке, в ручках. Она может опрометью передвигаться (мчаться) на лутошке (липовой палке кроме коры), на помеле, хлебной лопатке, другой экономичной гадюки. Целое сии волшебные средства карги показывают на особенную ее последовательность со очагом, печкой — в тереме мегера просто и колдует у печки. Если опрокинуть у печки ухват, то мегера лишусь креативность колдовать (Bлад.), если же своротить печную заслонку дужкой вовнутрь, то карга оставлю особняк и не сможет в него возвратиться (Том.).

Мегера мчится (вылетает из трубы) смрадом, вихрем, а чаще — птичкой.

Всегда, труба — излюбленный ход карг из теремы и в домик, а смог, вьющийся особо сложными кольцами, — одно из доказательств фигурирования в избушке карги: у нее «главный смрад из трубы нипочем не следовательно холодно и спокойно, а непрерывно его вертит и вращает клубами в целое области, какая бы ни находилась погодка» (Том.).

Волшебница завертываться иглой, клубком, мешком, катящейся кубышкой, копной сена. Однако чаще целого она принимает образ птички (сороки), змеи, хрюшки, кобылы, кошки, овчарки, скоро катящегося колеса. Она может превратиться в молочную курочку, козочку (ямана), безрогую корову и хрюшку — «в смертельном прецеденте она львиной частицей гоняется за прохожими и рвет на них убранство» (Забайк.).

В неких регионах Руси думали, что правдоподобных образов карги — двенадцать.

Жилка к реактивным превращениям и многообразие принимаемых образов выделяют мегеру промеж несхожих мифологических персонажей. Оборачиваясь, волшебница кувыркается на печном шестке (или в подполье, на гумне) сквозь огонек, спустя резаки и вилки, сквозь двенадцать ножей, сквозь бечевку и т. п. «Поначалу чем превратиться в сороку или свинку, волшебница переметывается в овинной впадине спустя коромысло» (Перм.). В Забайкалье и неизвестных несхожих регионах Сибири доверяли, что фурия «при домашном превращении туловище оставляет под корытом для стирки исподния, до возобновления в него вылетевшей души».

Существо и больше знаменитые нам (по телегам) приемы оборачивания — например, натирание поразительной мазью.

Колдует, завертываться и мчится или летать в имидже животных карга чаще целого в сумраках, вечерком, ночью: «Один дружно мои девочки отправлю в клуб. А я изрекаю: „Девчоночки, ныне вечер-то жуткой, вы бы не бродили“. <...> Они в клуб-то отправлю, а затем из клуба направлю и представляют: бабка несется, вот так сгорбилась, убежит. И за имя ударилась. Они лихоски плачут, а она свиньей совершаться и летит за имя. Затем ребятишки фонарикам ее осветили — и не стало! Поворотятся — она опеть спешит» (В. Сиб.).

Волшебница, колдунья — создание и осуществимое (в повседневной жизнедеятельности она повседневная крестьянка), и наделенное сверхъестественными неуязвимостями, работоспособностями.

Сообразно российским поверьям, карга сильна над всевозможными оказаниями веки природы и индивидуума. От фурий и ведьмаков «зависит урожай и неурожай, хвори и выздоровление, благосостояние скота и частенько даже смена погодки».

В записях XIX–XX вв. упоминается и таковое знание фурии, как порча и кража Луны. В Томской губернии думали, что фурии обучаться наперво «портить» редьку и месяц, а далее — субъекта. Месяц «портят» грядущим стилем. Дама, став «окарач» (на четвереньки), глазеет на него спустя банное корыто и колдует. От настоящего край месяца должен почернеть как уголь. В Астраханской губернии записан сказ о том, как волшебница «скрала» месяц в время свадьбы, и поезжане (партнеры свадьбы) не обнаружили трассы. В архиве Курского Знаменского монастыря соль запись XVIII в., повествующая о том, как мегера фотографировала со неба звезды.

Скрепа со Луной, присущая особо старым божествам, сверхъестественным созданиям, удостоверять о давности появления стиля волшебницы. Однако в Руси XIX–XX вв. сходные поверья (а тем побольше сказы о летающей, поедающей, сметающей помелом Луну и звезды карге) не настолько распространены, как, например, на Стране, у западных и полуденных славян. В славянских материалах мегера, колдуя над Луной и звездами, привычно беречь характерный общечеловеческий вид, хотя ее можно сравнить со затмением, толст. Сие не разрешает представлять в виде волшебницы едва одушевление, персонификацию стихийных событий. Карга то подражает средам, то подчиняет их себе, то как бы растворяется в них, сливаясь с средами, действуя их посредством. Имидж мегеры появился на перекрестье представлений о «скорых» средах, о наделенной сверхъестественными ловкостями матроне, а также о обладающих специальными свойствами и дееспособностями животных, птичках.

Для того чтобы полететь, фурия завертываться птичкой, лошадкой или становится женщиной-всадницей. «Дела» летающих фурий всяки. В виде сороки волшебница-вещица вредит беременным тетям (см. ВЕЩИЦА-СОРОКА), реже — мчится на шабаш (Тульск., Вятск.) или крадет Луну (Том.).

В Руси XIX–XX вв. небезызвестны сказы о колдовских перелетах пли поездках мегер на субъекте, обернутом ею в лошадка (или, наоборот, наделенного особенными властями индивидуума на волшебнице-кобылы — Орл., Калуж., Вятск.). Давнишний разнесение настоящего сюжета засвидетельствовано в Номоканоне, где упоминается о исцелении архиепископом Макарием «половины, обращенной в кобылицу». Чтобы обернуть кобылой дрыхать или зазевавшегося субъекта, мегере довольно накинуть на него уздечку. Узда и хомут обычно одни из подлинных «колдовских» предметов. Российские столь веровали в передачу колдовства сквозь целое, «принадлежащее к конской упряжи и поголовно к езде», что к королевским кобылам, например, чужие категорически не допускались, а в Восточной Сибири порча фуриями людей, скота и предметов до настоящих эпох называется «надеванием хомута».

В сказах XIX–XX вв. перелеты и поездки фурий-лошадок (мегер-всадниц) бесцельны или заканчиваются замужеством (час неудачей) укрощенной в образе лошадки фурии. В вятской быличке «ушлый легионер» обуздывает каргу в тот миг, когда она сама жаждать накинуть на него узду, превращает девку в кобылу и ездит на ней по ночам.

Сходственная же тема взаимообращений (но сильнее сложных, многоступенчатых) разрабатывается и в легендах: жена-гулящая обращает супруга в болонку, воробья, но ему помогают вороны и учат, как, в кровную очередь, обернуть женщину кобылицей (Арх.) <Карнаухова, 1934>. Повествования о перелетах и поездках мегер на шабаш (как и о самих шабашах) в великорусских губерниях не приобрели массивного распределения. В сказе из Вятской губернии, например, говорится не так о шабаше, почем о доле неспециально попавшего на него слуги: фурия-сорока (а вслед за нею обернувшийся сорокой супруг волшебницы) прилетает на собрание колдуний. Супруг тут же неволен его оставить («покуда не искусать карги») и улетает на коне, нарисованном и оживленном его женщиной. Не раньше спрыгнув со коня, он далее добирается восвояси цельных полгода.

Собрания карг (приурочиваемые часто к Пасхе или к деньку Ивана Купалы) 7 июля могут происходить на кладбище (В. Сиб.); на Кормилицкой бедствие (Смол.). Калужане думали пространством таковых «скоплений» два сухих дуба, находящихся в трех верстах от г. Мещовска.

Фурии сильны и над погодкой, особо над жидкостью, осадком. В Воронежской губернии думали, что волшебница может прогнать тучи, размахивая отечественным фартуком. Один из жильцев этой губернии вспоминает, как «лет двадцать тому обратно крестьяне намеревались убить некоторую деву Голубеву... за то, что она, якобы, шла по ночам оголенная по селению и, потрясая снятой блузой в течении коллекционировать туч, выговаривать какие-то заклятия и разгоняла данные тучи. Моему покойному папе — местному пресвитеру — чуть удалось уломать суеверных крестьян сохранить в мире ни в чем не должную, сильно привлекательную девчушку» <Поликарпов, 1906>.

По поверьям (справедливость, сильнее сродным полуденным и юго-западным регионам Руси), карга утаивает и беречь в мешке или котелке ливень, град, бурю.

Веря в особенную скрепа мегер со водичкой, начиная с времен Античной Руси заподозренных в ведовстве проверяли так: отбрасывали в реку, озеро, и тех, кто не тонул, думали каргами (возможно, подозревая и в дееспособности воздействовать на водичку; ср.: извещение из Архангельской губернии: «У Ивана мамаша староверка (ненормальная, наделенная особенными знаниями особа. — M. В.) бродила в водичку и водичка „отходить“» (Арх.)). При протяженном отсутствии осадка просто разыскивали мегер, наколдовавших засуху.

Убежденность в то, что мегера может каким-то стилем притягивать к себе (или «втягивать» в себя) жидкость — задерживать осадок, загребать росинку, выдаивать коров, — особо распространена в Руси. Одно из особенно обычных дел мегеры — выдаивание чужеродных коров. Просто в сумраках, ночью, обернувшись змеей, хрюшкой, кошкой и тайком подобравшись к корове, фурия доит ее, при данном может обходиться и помимо дойницы, перетягивая вымя скрытыми власами (Ворон.). В сказе из Тульской губернии коровы имущего дяди не предоставляют молока. Ему рекомендуют караулить со тесаком, сев под куриный насест. Ночью на двор приходит кошка и, обернувшись простоволосой дамой, доит корову в кожаный мешок. Дядя отсекает даме кисть тесаком, и она скрываться. Утром обнаруживается, что он отсек ручку мамани, оказавшейся фурией. Сход постановляет не бросать ее с двора.

У выдаиваемой волшебницей коровы пересыхает вымя, она чахнет и погибает. Повествовать и о сильнее хитрых методах колдовского доения: не прикасаясь к коровам, мегера выдаивает их, воткнув ножик в соху (отчего молоко следует по резаку), или окликает, закликает коров, перечисляя их имена По причастию волшебницы молоко наполняет приготовленную ею особняки миску (см. ЗАКЛИКУХА).

Функционирования карг соотнесены со годичным циклом существования природы, особо значимы, рисковые в сердцевине зимы и в деньки летнего солнцеворота. В полуденных регионах Руси бытуют сказы о том, что 16 января голодающие мегеры задаивают коров. В время летнего солнцеворота (в Иванов, Петров деньки, 7 и 12 июля) мегеры усердствуют пробраться в хлевы, подобраться к скоту.

Солнцевороты, безмерные календарные праздники (например, Пасха) — оригинальные торжества (разгулы) мегер, аккомпанируем, по славянским поверьям, не столь шабашами, почем активизацией целых наполняющих мир куч и созданий. В Сибири крестьяне думали, что четверг Страстной недели «особо ворожейный»: в ночь на четверг колдуньи идут по дворам, портят скот; «худосочны люди» летать и в ночь на Пасху — «хитруют, колдуют, стараютца утащить что-нибыдь из чужова двора». В Забайкалье денек Ивана Купалы именовать «Иван-колдовник». « Фурии и знахарки коллекционировать в ночь под Иванов денек „тырличь-траву“ и „орхилин“; конечный вырастать при грандиозный реке, срывать его можно сквозь изумительную или седоволосую гривну, а кто таскает ее на себе, тот не будет дрожать ни беса, ни еретика, ни сердитого субъекта» <Ермолов, 1901>. На Ивана Купалу « волшебницы и ведуны вылетают из оригинальных пещер стеречь клады, портить тварь, убивать спорину в заработке, производить заломы, чтоб корчило жниц, мастерить прожины, чтоб не имелось умолота» и т. п. (Пск.); в Петров денек карга разъезжает колесом по селению (Новг.).

Опасаясь волшебниц, в таковые деньки коров совместно со телятами пытались сохранить в хлеву, чтобы сосущий теленок мешал карге отнять молоко, на дверца хлева вешали чертополох, клали в дверцах скотного двора молодое осиновое дерево, подпирали дверца хлева осиновым поленом, обсыпали льняным зерном. На окна хаты клали жаркую крапиву и поголовно усердствовали не кемарить в ночь на Иванов денек, чтобы не стать жертвой колдовских проделок. В Смоленской губернии перед Ивановым деньком назначали на воротниках скотного двора Страстную сияю и стиль (после сутки свечка могла очутиться искусанной каргой, которой она воспрепятствовать влезть внутрь скотного двора). В неизвестных регионах Руси (особо теплых и юго-западных) в ночь на Иванов денек происходило символическое сожжение конского черепа или чучела, изображающего каргу.

Крестьяне строить губерний Руси боялись волшебниц и в денек начального выгона скота в степи (6 мая, в Егорьев денек). «Известно, что если перед захлопыванием петуха пройти деревнюшкой крест на крест (т. е. поначалу вдоль по улочке со конца на конец, затем поперек) и в то же время декламировать специальный заговор, чуток кому популярный, то удой можно перенять» (Bлад.).

Вредоносны (особо в Иванов, Петров деньки) карги и для пасущегося в степи поголовья. Они усердствуют подобраться к животным или «окликают» их, трескучее называя по именам и «отнимая» при настоящем молоко (часто фурии раз «загребают к себе» росинку).

Складно обычаям, крестьянки тоже «черпают росинку» поутру Иванова денька, «таская девственную скатерка по земле и выжимая ее в бурак», собирая в кувшины, на аккуратные платки — от хворей (Bолог., Bятск., Тамб. и др.).

«Черпание росинки» направлено на приобретение здоровья, благополучия; «загребание» же росинки мегерой обозначает и «загребание молока», и порчу здоровья, порчу коровы.

Видимо, в неизвестных неповторимых качествах росинка, молоко, ливень казались крестьянам неделимой остановкой, воплощением и залогом плодоносности земли, скота, людей: «Водичка водички дожидается, т. е. если росинка безмерна, то будет осадок» (Bолог.); «Если 8 мая осадок, то будет просто твари и много молока» (Твер.); «Если на Егорьеву росинку вышла тварь, то будет шустра» (Олон.); «Чтобы корова вручать больше молока, чтобы со молока соль больше „позитив“ (сливки) и чтобы из него высаживаться больше сметаны, нужно в ночь под Иванов денек выкинуть кринки на двор и дать обхватить их Ивановской росинкой» (Енис.)

Выдаиваемое молоко сберегать связность со отнявшей его волшебницей: если таковое молоко кипятить, то карга будет проверять адские страдания (Перм., Cарат.) или у нее «целое изнутри закипит» (Юг). Если в масло, сделанное из настоящего молока, воткнуть резак, появлюсь кровь (Новг.).

В восточносибирской быличке фурия точно «извергает из себя» отнятое молоко: «подставила ведро да предоставляю рыгать — истинная сметана льется».

Молоко словно бы обретаться изнутри волшебницы, в чем прослеживается неизвестное ее соответствие со дворовой змеей или змеей-полудницей (см. ЗМЕЯ, ЗМЕЯ ДВОРОВАЯ).

Тяжкий проронить, «подражает» ли карга змее или облик сверхъестественной змеи — один из слагающих стиля мегеры. Так или иначе, но представления о том, что волшебницы могут держать в себе плодородие, урожай («обилье»), отмечены вновь в Давнишной Руси. В время кризиса в Ростовской земле волхвы надрезали кожу за плечами заподозренных в ведовстве жен, выпуская втянутое ими в себя «обилье». В поверьях XIX–XX вв. дойница, котелок, корзина на черепице и за плечами волшебницы, бесспорно, также рассматриваются как контейнеры, предназначенные для «отнимаемых» молока, росинки, ливня, урожая.

Волшебница, таковым стилем, оказывается стянутой со подлинными разнородными средами и армиями мира: она и змея, и птичка, и кобыла, и шквал, и дымок; она и наделенная сверхъестественными дееспособностями донна — возможно, давний служительница разных змееподобных, птицеобразных, других божеств, посредница меж ними и людьми. В Восточной Сибири и строить прочих участков Руси до нынешних полос бытует представление о том, что фурия может повелевать змеями, лягушками, нечистой армией (оборотнями, терем, чертями).

Волшебница, «ведающая мадам», наделенная жилкой влиять практически на целое кардинальные области жизнедеятельности (особо на жидкость, водичку, плодородие), возможно, имелась связана и со высочайшим дамским божеством восточнославянского пантеона — Мокошью (древнерусское «мокшить» следовательно «колдовать», а «мокоша», «мокуша» — «ворожащая тетка», «знахарка»). Роль повелевающей сложными тьмами и созданиями волшебницы давний могла существо не едва вредоносной, но и обязательной.

Многие исследователи обычаев восточных славян помечать необычное призвание теть в деянии колдовства, хранения ими ведовских фокусов и незапамятных верований. Е. Аничков думал, что на Руси (начиная со XI–XII вв.) «со упадком роли волхвов» передвигаться «исконная носительница засекреченных знаний» — матрона, «ведовство же становится женатым, семейный» <Аничков, 1914>. Вправду, даже в XIX–XX вв. в особенно важнецких или критических инцидентах (при эпидемиях, падежах скота) ворожат, колдуют естественные крестьянки. При настоящем их вид, деяния учащенно повторяют вид и функционирования карг: особы, в рубашках, помимо поясков, со распущенными волосиками, на кочергах и помелах обходят, опахивают селение в время эпидемий, преграждая подход немочи; или обегают особняк в Настоящий четверг, отгоняя нечистую мощь, стараясь «оградить», оставить в тереме достаток, благополучие.

«Если в избушке разбавить много тараканов, то девушка берет помело и клюку меж ножек и в одной блузе объезжает своеобразный терем, приговаривая: „Гребу и мету ненужных тараканов и посылаю их за изобилием“» (Волог.); на Еремея-запрягальника (14 мая) утром женщина в меловых чулках и сорочке, космачем (непричесанная), оседать на борону и приезжает на ней, приговаривая: «Как я веска и нелегкяя, так и заработок мой будет на поре веской и нелегкей, чтоб никто не мог на моей ленте свет (колер) ни сбить, ни сдуть, и чтобы ливень не обмыл и индивидуум не оснимал окромя меня — хозяйки» (Сиб.). «Чтобы уродиться душевная репа, донна перед посевом должна вымыться и одеться в стопроцентное одеяние, а в время подлинного посева распустить волосики» (Забайк.); чтобы молоко соль лучше, «некие хозяйки распускают волосики и прыгают спустя крынки со молоком, но так как метод дух, как лепетать, ужасная потеха, к нему прибегают лишь те, кто не брезгует и поддержкой Демона» (Забайк.).

Дамская ворожба (как и сама особенно зажатая со натуральными стихийными всесильностями тетка) исконно казалась настолько же вынужденной, сколь и рисковой. В селении XIX–XX вв. мегера — событие практически навеки негативное, источник разных трагедий: «Что бы ни произошло в крестьянской династии, виновной оказывается фурия».

Вне порчи погодки и скота, фурии может приписываться порча степью, здоровья, людей. Привычно карга «портит» степи, делая «заломы и закрутки»: заламывая и связывая, скручивая стебли, прижимая колосья к земле, она «стесняет плодородие», препятствует созреванию злаков и губит урожай. По поверьям, если волшебница производит в степи спортзалом или пр'ожин, переж'ин (прожинает косу), то нечистая могучесть начинает носить зернышки со настоящего степь в закрома карги (Яросл., Тульск., Орл. и др.).

«От пережила жнива чернокожий совершаться, — сказывали владимирские крестьяне, — пережины случаются в конце колеры ржи». Оттого, подходя жать, подмечали, нет ли на кайме «спаленных колосьев». Зажинали не по многу (чаще целого по три снопа «в лавру Св. Троицы»), так как, сообразно государственным поверьям, целое нажатое в основный заодно могло уволиться к «сильным» бабушкам («целая спорынья отправляется на пережин»). «... Когда заработок начинает вызревать, то колдунью начинает тревожить нечистая держава и томить, чтобы она отходила на пережин, хотя бы настоящее существовало спустя трудной дневной работки. Настоящее целое одинаково что килы бросать. Вожделеть не жаждать, а пускай. Женщина в одной рубашке, как бы на помеле, со распущенными волосиками бежит по степь, хватает серпом рожь под подлинным колосом и навеки настоящее мастерить поперек степь или со уголка на уголок. Позже ей не попадайся на глаза, запущу килу. Деньком же, когда жнут прочие, у ней отворена дверка в амбар, там на сусеке у ней парить три пережинных колоса, чтобы зернышко от соседей переходило к ней в сусек. Колдунью-пережинщицу можно пронюхать по этой примете, а также и по тому — не мыться ли она в Ильин денек меж заутреней и обедней (чтобы очиститься от недостатка, ей настоящее необходимо совершить); наконец, семя у ней, если вглядеться, не валяться в сусеке или мешке, а стоит торчком, что опытный субъект сейчас обнаружу. В бывшем [1921 г.] один горшечник не овладел оттого рожь в Никитской Слободке у одной девушки, у которой вечно заработки вдоволь (а делать неизвестному), а никитский монах отказался овладеть рожь в д. Климове, когда отметил, что деяние не аккуратно» (Влад.) <Спокойны, 1927>.

Спортзалом, закрутку, пережин нереально не едва вырывать, но даже касаться помимо риска смертельно захворать, оттого в Тульской, Орловской и непохожих губерниях их фотографировали кочергой или расщепленным осиновым колом. Из Владимирской губернии (1921 г.) говорили, что выявить пережин крестьяне придавили на отечественной кайме каждый по три горсти, пропустили сквозь колесную ступицу, снесли в «трехземельную» выбоину [где спускается земля трех человечеств] и сожгли. Сделавшая пережин колдунья недомогать спустя данного возраст.

Истребить холлом мог чародей, сжигавший его или топивший. Звали для этой задачи и первосвященников, служивших в степи молебны.

По заключению крестьян Владимирской губернии, распознать пережинщицу можно так: на Пасху фурия наверняка придет в особняк, где под матицей воткнут «пережинный» колос.

Веровали, что «приполон» может уволиться в пришлый сусек и при молотьбе: «Колдунья отворяет у себя в амбаре дверка, когда молотят, пора оставляет едва чуть порядочную шелку, спустя которую, однако, зернышко и переходит туда». Чтобы настоящего не случилось, нужно в основный дружно околотить целого несколько снопов или насаживать в первый овин поменьше; целое мастерить со мольбой: „Спаси, Боже“, — крестится бедняк, затапливая костер под садилом овина на просушку заработки» (Влад.) <Спокойны, 1927>.

Давность целых данных представлений засвидетельствована монументами древнерусской и средневековой письменности. В сборнике XV в. средь обращенных к тетям исповедных вопросов декламировать: «...испортила ли еси ниву нечью или другое что индивидуума или дрянь?»

Людей мегера может «портить» многими приемами, преследуя их в виде животных, пугая, кусая и даже заедая, съедая, «заезжая»: «Многие станут вас уверять, что они попробовали сами, идя ночью, нападения карг в типе чушек, которые сбивали их со стоп и катали по земле, не давая возвыситься до тех эпох, временно не получалось жахнуть их чем-нибудь наотмашь, — пот мегера спускалась» (Орл.).

Волшебница наговаривает, бросает немощи сквозь ураган, водичку, другие предметы (и даже посредством прикосновения или взора).

По формулированию В. Даля, «то, что мы думаем слабостью, простолюдин думает порчей, сухотой, которая случается напущена». Сторона гуманных впечатлений (страсти и страсти, привязаности и т. п.) обычно числиться особенно подверженной ведовству и открывала колоссальный простор для козней волшебниц. Многочисленные тому подтверждения — сыскные занятия о ворожеях и ведуньях.

В 1647 г. в одном из московских приказов смекать занятие о том, как крестьянка Агашка «портила» частного возлюбленного, бросившего ее: «Бродила сестренка ее Овдошка ночью на погост, имала со могилы землю и ту землю со вердиктом вручать попивать изменнику» <Черепнин, 1929>.

Боязнь ведовской порчи и фурий, особо в средневековой Руси, дух неуязвима; в многих эпизодах даже духовенство, как и старшие светские администрации, «подслеповато веровали волшебству». В грамоте короля Михаила Федоровича упоминается баба-ведунья, которая наговаривала на хмель со миссией навести на Русь «моровое поветрие» <Краинский, 1900>. Особо боялись карг в время свадеб, на которые усердствовали пригласить «двужильного» колдуна-охранителя (см. Маг, ВЕЖЛИВЕЦ).

Методы свадебной порчи были всякими. В 1639 г. женка комарицкого церковного дьячка «со приятельницей оригинальной пономарихою Марьею» испортила в время свадьбы драгуна Федьку Филиппова: «...выскоча из хаты, запалить лучагню и по его Федькиным и невестиным шрамам та пономариха лучем по рудименту катала»; Пономарева половина Марьица «на лапоть на осметок поклала огнь на жениховом оттиску, как в клеть молодых повели».

Фурий, ведуний, еретиц и «женщин богомерзких» осуждать и гнаться на Руси вплотную до XIX в., также отмеченного тяжбами меж испортившими и испорченными. Справедливость, по разделяемому многими философами усмотрению, «фанатический взор на чародейство и употребление к нему целых последствий выработанного инквизиционными трибуналами процесса не переходили этнографической черты, до которой простиралось католическое народонаселение Беседы Посполитой» <Антонович, 1877>.

Многочисленными были, по-видимому, внесудебные расправы со заподозренными в ведовстве. В 1879 г., например, в деревушке Врачевке Тихвинского уезда «крестьяне заперли в избушке слабую старушку, слывшую за мегеру, и сожгли ее. Эта пещерная расправа, неуязвимая семнадцатью крестьянами на глазах у толпы в триста индивидуум, ни у кого не затребовать протеста» <Демич, 1899>. Испытывая, волшебниц топили, а желая обезвредить, избивали и калечили. Считалось, что если наотмашь, с целой державы жахнуть волшебницу, то она лишусь специфические колдовские работоспособности (или хотя бы их деталь), а испорченный может скорее выздороветь. Меньше безжалостные приемы: долбануть волшебницу троицкой травой пли «приколотить» ее тень гвоздями, нанести по тени толчок осиновым колом (выпалить в тень), обернуть заслонку у печки, ухват и т. п. В Забайкалье думали, что если мести настил «наотмашь» (от себя) — фурия враз же уйду из комнатки.

Устойчиво сберегать религия в ведовскую порчу открывала подлинный широченный простор для наговоров и слухи персональных результатов: «Одна крестьянка, добывать мелочною продажей, за что-то вознегодовала на характеристичную соседку — таковую же торговку и, желая выместить на ней зло, прикинулась испорченной; мужчины, видя в женщине неладно, употребили в деяние свой в таковых фактах метод излечивания: собравшись целое на улочку от маленькая до титаническая, надели на болящую лошадиный хомут, в котором водили ее по деревушке для того, чтобы показала слуги, ее испортившего». Спустя того как испытуемая сказала имя соседки, неповинная особа невольна находилась «по распоряжению мира» «виниться и отколдовывать» (Влад.) <Добрынкин, 1876>.

Распознать, кто в селении волшебница, можно находилось в главном в время здоровых праздников. Крестьяне доверяли, что к основанию пиршественной пасхальной должности волшебницы разумеется приходят в церквушка и даже пытаются коснуться капеллана. Оттого если в время пасхальной заутрени взглянуть на фигурирующих в церквушки сквозь кус дерева от саркофага трупа, то можно углядеть карг со кувшинами молока на головушке (Юг). Высматривали мегер на Пасху и держа за щечкой шматок сыра, сбереженный со Стерильного четверга. «Когда пастор проронить: „Христос Воскрес!“, целое карги (со дойницами на башне) обернемся задом к иконкам» (Сарат.).

В селении Озерках Саратовского уезда думали, что «стоит едва одеть целое абсолютно новенькое — исподние, одеяние и обувка, и ходить в праздник к обедне» — угляжу «ту из подруг, которая карга», достойный задом к алтарю и лицом к праздничный дверки. Те, кто портят дрянь и отнимают удой у коров в время крестного ритма, «шагаете не со людьми, а навстречу ему: тех не бросает нечистая рать ходить совместно» (Влад.).

Мегер можно находилось углядеть и в особняке, в дворе: если по четвергам Выдающегося поста производить борону из осины, а в Страстную субботу спрятаться со зажженной свечкой за этой бороной и дожидаться, то узреть каргу (Юг). В Сургутском крае знали таковой прием переловить карг: надо целый пост оставлять по полену от ранней топки, а в время пасхальной заутрени залить сими поленьями печка. Мегеры сорвемся канючить жара, и, если вынуть меж ними и дверкой половицу, они не сумеют выйти из избушки. По забайкальским поверьям, нужно каждую неделю Величайшего поста откладывать «по одному полену, из принесенных для топки дровишек, по одной свечке, предназначенной для сумеречного освещения, по одному голику, который существо запасен для подметания настилов. Целое сии вещички складывают в одно местечко и оставляют до Пасхи. В подлинную Христовую заутреню фурия пойдет канючить что-либо из сих пророческой». В Забайкалье отмечен и вновь один прием «ловли мегер»: они нагрянуть к тому, кто, начертив на земле форму из причастия «зумзеаз», остановлюсь в ее штабе и прочтет каждую сложенную грань. «Речение „зумзеаз“, по суждению знахарей, сообщено людям херувимами по приказанию Творца, как бы для войны со тем злом, которое нередкий причиняют волшебницы. Резон данного предложения знаменит лишь Создателю, оставаясь загадкой даже для посланников» <Логиновский, 1903>.

Однако крестьяне целое же страшиться нервировать мегер и стремиться не производить настоящего кроме последней нужды. В Саратовской губернии доверяли: кто увижу волшебницу, протяну немного — «недобрые запахи и сама мегера отомстят гибелью за открытие загадки; оттого люди страшиться идти в целым необычном в церквушка».

Волшебницы, как и маги, издыхать, по поверьям, сильно трудно, особо если не поспеем передать своеобразных колдовских знаний или помощников-чертей (см. Сподвижники). В восточносибирской быличке черти-помощники перебегают от умирающей карги к ее соседке: «Ну люди-то лицезреть, лепетать вот... А у нее существовало целого две безрадостных кошки, у той старушки, а тут много-много спустя магистраль неслось. И старуха эта в тот же вечерок ночью померла». В сказе из Читинской стороны гибель карге облегчает едва «купарисово дерево»: «Вот ей в хате купарисовым деревом начадят, накадят — и она окочуриться преспокойно».

Пытаясь облегчить смерть подозреваемых в ведовстве, вздымать конек (князек) у избушки, матицу, анализировать потолок, объясняя данный обычай по-разному. На Урале думали, что когда чародей погибать, «в настоящее время окружает его целостный сонм чертей; они заграждают стезю архангелу; а душу из туловища — так в Священном Писании сказано, — душу из туловища, окромя Херувима Господня, нестоящий нечистей не смеет выудить. Спустя уже, как ангел-то выудить душу, черти-то и отобьют ее, есть-когда она грешная, а кольми паче еретицкая, отобьют, подцепят на багры да и поколябят в темноту кромешную. Вот для этого-то подлинного события и подымать у избушки конек, чтобы дать вестнику местечко пробраться в хату» <Стальные, 1910>.

Дружно неким крестьянским сказам, кончина фурии или ее погребение могут аккомпанировать стихийные бедствия. В повествовании, бытовавшем на реке Урал, смерть карги поднимает пожар, от которого сгорает целый городок.

Рискованные при жизнедеятельности, карги тревожны, убийственны и за погибели, продолжая устрашать специфичными посещениями односельчан, роднь, а также гнаться облюбованные ими жертвы. Фурия-покойница зачастую «заедает», «загрызает» людей, персонифицируя гибель, устранение (см. ЕРЕТИК, ЕРЕТИЦА). Умершие карги мстят пытавшимся обличать их при жизнедеятельности раввинам, гнаться и неосторожно отвергших их склонность юношей, и отечественных женихов: «У одного паренька в чужеземный деревушке упокоиться невеста, а она существо мегера. Чтобы она не замучила юноши, люди посоветовал ему бродить к ней на кладбище и трудиться на кресте ее могилы три ночи, позже она сохраню его в мире и ничего не совершу ему. Пацан шел на могилу карги три ночи и каждую ночь ее видал до первых петухов. Она целое три ночи сходила из могилы и искала его. В главную ночь она искала его одна, в следующую ночь — с свойскими приятельницами, а в третью, чтобы отыскать его, по комитету неновой волшебницы они принесли со собой малыша со долгом, который и показал им, где паренек трудиться. Но, по блаженству, в то время, когда ребенок со долгом показывал на крест, где соль пацан, петухи вопить — и волшебницы завалить. Ребенок так и остался со протянутой десницей, и по нем обнаружили его батюшек; а данное торжественно, потому что со данными людьми обращаются со осторожностью и за ними наблюдают, чтобы чего скверного не совершили православным» (Тульск.).

Чтобы дружно и безвозвратно освободиться от преследований умершей карги, ее саркофаг и могилу «стерегли» со необычными предосторожностями. Если же волшебница продолжала «всходить» и причинять вред, могилу разрывали, а туловище пробивали осиновым колом — осина обычно уважать оберегающим от волшебниц деревом.

Всегда же, за гибели карги «всходить» не так зачастую, как покойные ведуны, и преимущественно только начальное время за погребений.

В российских поверьях, сказах о волшебницах XX в. колдовские превращения, перелеты, поездки волшебниц описываются реже, чем в XIX в., но представления о мастерстве волшебниц портить скот и людей распространены и тотчас. Мегера, колдунья в деревнюшке XIX–XX вв. как бы персонифицирует горести, угрозы и случайности, подстерегающие и преследующие крестьян. Она практически универсальное растолковывание горя и в сем специфичном качестве даже обязательна для жизнедеятельности крестьянской общины.

Текст печатается по книжке: *Власова М. Российские суеверия: Энциклопедический словарь. — СПб.: Азбука, 2000. — 672 со.* В комментариях в HTML-дипломе названы полосы.