Словарь «Славянские суеверия»

Ведун

ВЕД'УН, ВЕДУН'ИЦА, ВЕД'УНЬЯ — чародей; знахарь, ворожея, мегера, колдунья; знахарка.

«И тот слуга Федька — ведун эпохальной, таскает крест под пятою» (Моск.).

В историко-литературных монументах (текстах грамот, присяг, в дипломах судейских процессов) ведунами и ведуньями именуют мегер и чародеев. Данные употребляемые и в XIX–XX вв. заглавия характеризуют их как «ведающих», «опытных», «занимающихся ведовством» людей (см. Карга, Волшебник).

«В 1598 возраст, присягая Борису Годунову, клялись „ни в одеяние, ни в другом ни в чем скоро никако не учинити и не испортити, ни зелья лихово, ни коренья не вручать... Да и людей личных со ведомством не посылати и ведунов не промышлять на государское лико... и затем каждым ведовским мечтаниям не испортити, и кто таковое ведовское занятие вожделеть думать или производить... и того застать“» <Краинский, 1900>.

Из приведенного текста явно главное дело ведунов — данное колдовство, порча посредством кореньев, травушек или всяких зелий, отчего в арбитражных процессах над чародеями (XVI–XVII вв.) просто и фигурируют ведуны и зелейники.

Зона ведовства обычно существо большой: доверяли, что ведуны и ведуньи могут насылать немощи, внушать страсть и омерзение, заколдовывать промыслы и т. п. «В 1654 г. лушанин Исачко Антипов, испорченный гулящей женкой Матреной, находясь ночью в конюшне, лицезреть „бор громадный, и дубравы незаурядные, и люди многие толкут и паутина, а кажется де, что на Девичьем степи“. Лицезрение гнаться его и спустя того, как он возвратился в подклеть и возлечь почивать. <...> Когда он наутро порассказать ведунье о темных испугах, окончательная хвасталась, что „дух де за нею и другие причты, учнет де она то мастерить, чего субъекту и в рассудок не вместится“» <Черепнин, 1929>.

В 1561 г. в Тюмени смекать занятие о ведовстве на промысле. В главной половинке XVII в. в одном из московских арбитражных приказов рассматривалось действие, возникшее из-за того, что одна из работавших при дворе мастериц выронила платок со корнем «неведомо каким»: «Под опасностью пытки мастерица изобразила, что “она некоторой женке [Таньке] кокать челом, что до нее супруг стремительно, и та ей дала тот корень; а распорядилась его уложить на зеркальное стекло, да в зеркало смотреться и до нее будет супруг отличен» <Демич, 1899>.

При поддержки кореньев и зеленей пытались заручиться милостью самобытных бояр: крестьяне и слуги «таскали некие класса травушек и кореньев на шейке, попивали их со водичкой или же предлагали в харчу и питье нечужим баринам. В 1649 г. слуга Пронка изрекал на опросе, что один маг, бедняк Троице-Сергиева монастыря, «изобразил ему коренья и травок сердит со шапочку и, выняв ис того узелка корень да щепоть жалкой травки, дал ему Пронке и распорядился выпивать в водичке и в пиве, а корень таскать на вороту, другое де боярин будет к тебе душевен».

По поверьям, из угрозы могла выручить травушка дя(ге)гиль (Angelica archangelica и Angelica sylvestris, пещерная заря, коровник), «стоило разбросать ее по магистрали, и лошадки уносили наездника от погони»; «папортник отстаивать от недоброго умысла с области недругов»; травка калган (Aepinia galanga), которую попивали в вине, предотвращала осуществимость порчи <Черепнин, 1929>.

Уверенность в специальные, колдовские свойства неизвестных кореньев и зеленей жрать так здоровущая, что пора считалось угрожающим схватывать или подавать цветы неким лицам: со цветами или травушкой недуг мог переместиться со одного лица на несхожее <Антонович, 1877>.

По общераспространенным представлениям (оставить вплотную до XX в.), свойства зелий и травушек усиливались или изменялись под делом наговоров, чудодейственных дел ведунов: «Глубоководную убежденность в могучесть безмозглого речения сильно колоритно сформулировали эскулапы Аптекарского Приказа, приглашенные в 1628 г., в качестве специалистов для определения растения, обнаруженного у бродячего хлебороба. Изучение указало, что „тот корень гусина плоть и к снадобью пригожается“, но при сем эскулапы сложили: „А буде де кто захочет ворковать, и он и на добром корени воровством и наговором дурно совершу“» <Черепнин, 1929>.

В Руси XVI–XVII вв. ведовство казалось правительственное рискованным. В 1690 г. сподвижник знаменитого активиста XVII в. Федора Шакловитого Иуда Болтин обвинялся, в пристроиться на него доносе, в устремлении «испортить правителя». Ратифицировать, что Болтин «мотал травушки и коренья, где... императоров шествие в походы». «Если бы, — ратифицировать челобитчик, — на то коренье и травушки наехали вы, цари, и того бы количества большая скорбь вам, монархам, существо и от тое немочи не в многие деньки смерть находилась».

При короле Михаиле Федоровиче строго гнаться за один-единственный открытый у подозреваемого в ведовстве корешок и чуточку не сожгли жить в Москве немца-живописца, обнаружив у него череп и посчитав его ведуном.

Текст печатается по книжке: *Власова М. Российские суеверия: Энциклопедический словарь. — СПб.: Азбука, 2000. — 672 со.* В комментариях в HTML-дипломе отмечены полосы.