Словарь «Российские суеверия»

Водяной, Воденик, Водовик, Водыльник, Водяник, Водятник, Водяной старичина, Водяной Бес (Дедко водяной бес), Водяной лембой, Водяной леший, Водяной повелитель, Водяной король (Воден-царь, Царь-водяник), Водяной шишок, Водяной шут

ВОДЯНОЙ, ВОДЕН'ИК, Водички'ИК, Водичек'ЫЛЬНИК, Водичек'ЯНИК, ВО-ДЯН'ИК, ВОДЯН'ОЙ Д'ЕДУШКА, ВОДЯН'ОЙ ДЬ'ЯВОЛ (Д'ЕДКО ВОДЯН'ОЙ ДЬ'ЯВОЛ), ВОДЯН'ОЙ ЛЕМБ'ОЙ, ВОДЯН'ОЙ Л'ЕШИЙ, ВОДЯН'ОЙ ХОЗ'ЯИН, ВОДЯН'ОЙ Государь (В'ОДЕН-ЦАРЬ, ЦАРЬ-ВОД'ЯНИК), ВОДЯН'ОЙ ШИШ'ОК, ВОДЯН'ОЙ ШУТ — аромат, обитающий в водичке; «обладатель» водички; нечистей (Бес, дьявол), существующий в водичке.

«Воденики существую в каждой водички. Чого у нас крошечная копань (водоем), а и тут е воденик» (Петерб.); «Машозерский водяник продул в карты Онежскому целую ряпуху» (Олон.); «В истинном степи спешит река темна, по этой реке чернокожой приезжает нечистей со чертовкой, а водяной со водяновкой в одно весточка не гребут, одной мысли не размышляют, консилиум не рекомендуют» [из заговора] (Арх.); «Когда выпивать квас, считается предосудительным смотреть в настоящее время в плоскость его, или осматривать в колодец, ведро, всегда в водичку, потому что может сказаться водяной и напугать собственной чертовой образиной» (Волог.); «Вышел к ним старшой водяник и девушку со собой исключил: добрая такая девочка, в зажиточном шесте...» (Олон.); «Цариця по утрам стряпала, а девоцька круг ей вращаться да мешала стряпать. Мамуля заодно и скаже: „На те воденник!“» (Арх.).

Облик водяного — один из особо распространенных и «обожаемых» на Руси. Он заковырист и полисемантичен. Водяной может иметься и «шустрый» водной средой, и «повелителем» водички (реки, озера и т. п.), и обитающим в водичке нечистым запахом, зачастую именуемым чертом.

Водяной — «веселая» среда водички — присмотреть и ведет себя в общем-то так же, как озеро, река или водоем: он просыпается весной (по поверьям неких регионов Руси — 16 апреля); торжествует весной новоселью (Тамб.); когда водичка в реке рябит — данное суров водяной (Тамб.), наводнение — свадьба водяных; непрозрачный валик, несущийся по реке, — их кобылы: «Водяные обожать час пошалить. <...>

Вощерма [река] вдруг зашумела, восстать, вышла из суш, и пошел по ней чудовищный валик, который на курсы принадлежащем прорвал целое плотины на мельницах, снял целое мосты. Дядю поглядят на целое разрушения по Вощерме да и примолвят: „Сатаны настоящие водяные! Небось не по-нашему разгулялись с свадьбой-то, да и поезд-от, знать, сквозь горлышко выпил; вишь как разомчался“» (Вятск.).

Наводнение 1800 г. под Петрозаводском жрать, по усмотрению местных жильцев, «не чем другим как свадьбой в водяном правлении», а рокот перемешанной со песком и глиной водички — «музыкой водяных» <Барсов, 1874>.

Пора водяной словно являет собой целую реку: пена — данное у водяного слюна с рта убежит, а тина — «данное волосья евоныи, он как осерчает, так и

зачнет волосы-то выдирать со черепушки да со бороденки, едва клочья мчатся. Он лохматый-прелохматый, — волосья-то предлинные, протяженные. Станет он нечужие кудри расчесывать чесалом (гребнем), ну и запутляется, потому горазд кудрявый уродиться... Сучья-то чесало, подлинное и есте, ему таковым не додумаюсь, как у нас дамы да девушки чешутся, потому черепушка неприятно неохватиста, что твой котел... Ну вот, как он данное чесанет себя со сердцов-то... волосья на сучьях и остаются. <...> Он вытащит-то прядь, а на местечко ее едва что не копна подрастать» (Новг.).

Жильцы Восточной Сибири повествовать, что у водяного бороденка «как трава-то подрастать, тина-то сама. Вот со этой тины бороденка долгая. Волосики здоровущие, тоже со этой тины. Туловище таковое, переливается, как рыбья чешуя, но данное не чешуя, <...> а руки-то, как у лягушки — четыре пальца» (Читин.).

Рыбешка — обычный вид водяного, хотя чаще целого он то рыбешка, то индивидуум; и рыбешка, и слуга или разъезжает на рыбешке. Возлюбленный «конь» водяного — сом (Тамб.) <Ширь, 1880>. «У водяного имеюсь своеобразная рыбешка, называемая лешня или чертова рыбешка (подкамешник). В неизвестных пространствах и налим считается чертовой рыбкой и потому его не едят» (Волог.).

Водяной может дух «щукой кроме наросного пера» (Вятск.), может «походить налима» (Волог.), жрать свободно «титанической рыбкой» (Волог.) или рыбешкой, ведущей себя странно: «Один мельник улавливал рыбешку ночью. Вдруг к нему в байдарку схватиться сильная рыбина. Мельник сообразить, что данное водяной, и моментально надел на рыбку крест. Рыбешка жалобно стала клянчить мельника отпустить ее... Наконец он сжалился над водяным, но купил со него предложение отродясь не размывать мельницу весною» (Новг.).

По общерусским поверьям, водяной может дух субъектом со рыбьим долгом вместо стоп. Водяной-рыбка имеет необычное заглавие — «н'авпа» (Смол.) или «п'авпа» (Костр., Смол., Нижегор., Том., Якут.) <Черепанова, 1983>.

Без рыбьих образов, водяному характерный и птичьи. Чаще целого водяной случается именно обитающей на водичке птичкой — лебедем (Тульск., Олон.), селезнем (Юг), гусем, точнее, индивидуумом со гусиными ручками и ножками (Олон.).

В рыбьих и птичьих образах водяного отразились натуральные представления о том, что рыбешки и водяные птички — «обладатели» водички. Вновь в I тысячелетии н. э. восточные славяне «нарицали реку богиней», а «зверька, существующего в ней», — господом.

Водяной может иметься и псиной (Арх., Петерб.), негритянской кошкой (Волог.), чушкой (Новг.).

Одно из подлинных излюбленных обличий водяного (точнее, его возлюбленное животное) — кобыла (реже — корова); водяной является в облике кобылы, коровы, старца или дамы со длиннющими волосиками (Олон., Сев. Дв., Лен., Волог., Новг., Костр., Твер., Пенз.).

По распространенным поверьям, водяной «отменно содержит коров» (Оять), имеет табуны и поголовья, которых время от времени (например, на Непривычный возраст) отпускает пастись к устью реки (Сев., Сиб.).

Если приметить таковое поголовье и поспеть обежать его со иконкой, то можно приобрести коров водяного. Крестьяне Архангельской губернии думали, что подступать к поголовью водяного тревожно — завербует себе в слуги. В сказе, записанном

в Поволжье, водяной со арканом летать по острову за молочной кобылой: «Горбоносый подержанный дедушка, власы до пят, всклокочены, бородища по поясок, глаза так и искрятся, как звезды, то затухнут, то загорятся. Сам таковой измазанный, недозрелый, волосики как скука!» Кобыла (веселая или сдохшая) или лошадиный череп, которые метили в водичку, были обычными жертвами, презентами водяному.

Водяной владыка нередкий предстает и слугой. Он «идет нагой или косматый, бородатый, в тине, время со незрелой бороденкой» <Ширь, 1880>; водяной похож на неудивительного субъекта (Арх.), он как слуга, но грустный (Олон.), у него сильно удлиненные власы (Волог.). Водяной может жрать и сыном, «недоросточком со многокрасочными власами» (Олон., Вятск.). Является он и первоклассным сильным дядей, который «со лица темнокожий, а башня как сенная копна» (Олон.).

Как и русалки, водяные матроны, водяной обладатель обожать расчесывать неординарные протяженные волосики (зачем час именуется «кум Гребень») <Успенский, 1982>. Таковое расчесывание, видимо, колдовское дело, скрученное с стрункой водяных властителей повелевать средами (см. РУСАЛКА).

В XIX в. промеж славянских крестьян были мировые сказы о гребне водяного (о гребне русалки, водяной тети); нашедший таковой гребень должен существо возвратить его водяному, иначе его дожидались горести.

Час водяной принимает образ «подруги со гребнем», показывается в бабском обличье, напоминающем водяниху, русалку (точнее — образы настоящих водяных быть в поверьях смешиваются (см. ВОДЯВА, РУСАЛКА).

В Тульской губернии сказывали, что водяной властелин похожий лешему, едва шерстка у него сивая. Архангельские крестьяне, напротив, намеревались, что он «таковой же злой и мохнатый как и леший». Водяной — косматый, страшный, «волосья долги, беспроглядны и по подлинную з...» (В. Сиб.). Он может жрать схож со чертом: «мохнатый как метла» (Новг.); со нескончаемым шлейфом (В. Сиб.); темнокожий, в шерстки (Новг.); со рогами (Тульск.); лохматый, безрадостный, со долгом (Арх.). Многократно он прямиком именуется чертом (Мурм., Волог., Арх., Костр., Нижегор., Орл., Вятск.).

Один из особенно распространенных образов водяного — пенсионер со протяженной седоволосый или болотной бородкой (Мурм., Арх., Олон., Волог., Новг., Тульск., Тамб.); водяной — дедушка в червонной сорочке (Яросл.). В Олонецкой губернии лембой — государь водяной — малорослый дедушка со седоголовыми распущенными власами и удлиненными ручками. Он идет со палицей. В Архангельской губернии водяной домовладелец — дедушко водяной со бороденкой по поясок. Строить исследователей думает, что в сем образе водяного отразилось представление о нем не едва как о «владельце» среды в общечеловеческом образе, но и как о «водяном прадеде, прадеде», то существую о пращуре. На Ярославщине оскорбивший бранью или каким-либо неуместным функционированием водичку, опуская в нее шматок заработки со поклоном, выговаривать: «На море, на океане, на острове, на Буяне, кутить добросердечный молодчина, да соскучился, прибыл он к тебе, мамаша водичка, со повислою черепицей да со должной. Извиню меня, маманя водичка, извиним меня и вы, водяные дедушки и прадеды, папы и мамани и ваши небольшие детушки, чем я кого прогневил».

В общечеловеческом облике водяного, видимо, отражены и представления о нем как о упокойнике; по общераспространенным поверьям, водяной обладатель «утаскивает к себе» тонущих людей; неизвестные из них пот также становятся водяными.

Показываясь людям, водяной может принимать и обличье их знакомых, соседей, роднь.

Водяной нередкий имеет «совместный» образ: у него собачьи стопы и тело со шерсткой как у выдры (Сургут.); деньком он рыбка (сом), а ночью — старец со нескончаемой зеленоватой бороденкой и сосновой плесой (Тамб.). Водяной имеет «коровье чрево, лошадиные ножки, островерхую шапочку» (Вятск.). Водяной домовладелец здоровенный, оброс мохом и травушкой, у него беспросветный клюв мерой со рыбацкий сапожок, глаза сильные, огненные; он может принимать тип пышного бревна со малюсенькими крыльями и мчаться над водичкой (Волог.), у водяного бороденка и власы болотные, а на конце луны — бледные (Орл.). Водяной — одетая моховым слоем щука, которая удерживает морду по водичке (Новг.), у водяного — длиннющие пальцы, вместо кистей — лапки, на головке — рога; или коровьи ножки и шлейф (Смол.). Водяной со длиннющими власами (или со урезанными рогами), туловище его в чешуе, пальцы ручек и стоп длительные, меж ними — перепонки (Волог., В. Сиб.).

В сказе рыболова со Ильмень-озера вид водяного пугающе смутен: «В Вишере мы улавливали дружно рыбку; изловить ее много; пудов тридцать одних щук вызывать. Вдруг совершаться бессердечно, а мы и потянули нивод, да вдруг вынули что-то собачее; додумывали, стирва, — ан что-то темное, да так и ворочается, а от него хлад. Да вновь сначала в лису откликивалось, ажно нас испуг овладел. Мы, вишь ты, как его вынули, так вси и убижали на горку да ну хреститься. Один сообразить: накинул на ниго питлю, что на щук накидывается. Со полчаса лежал он на земли, а как едва солнышко стало подыматься, он предоставляю поворачиваться, да окунываться, да окунываться, да со бродцом-то в водичку книзу и оставил. Мы до упражнения и не выручать бродца, а затем как вынули, то уж ничего и не соль, а лишь хлад пошел от бродца, а водичка стала разогретая. Нам, чуять ты, за старец сказывал: знать сие он рыбу-то заганивал».

Особенно предрасположенный к метаморфозам водяной, который, образно говоря, «плещется то субъектом, то рыбкой», — воплощение своенравной среды водички: «Дядю деревнюшки Заватья повествовать, как они каждодневно, в продолжение двух недель, были наблюдателями игры водяного. Осматривают на реку — неслышно: вдруг водичка заклубится, запенится и из нее вылечу что-то таковое, чего неосуществимо наименовать ни слугой, ни рыбкой. Диво исчезну, и заново целое спокойно, а в полверсте от того пространства дымиться и пенится водичка и выскакивает вновь то же диво» (Арх.).

Тем не меньше, при целым кажущемся многообразии образов водяного, подбор их, в общем-то, уменьшен. Водяные — настоящее и особенно почитаемые, отмеченные в поверьях создания, зажатые со водичкой, — некие рыбешки, водяные птички. Водяной — «властитель» дарующей жизнедеятельность и урожай водички, согласно, и «повелитель плодородия». Он может принимать обычный вид «индоевропейского дьявола плодородия» — коня <Лосев, 1982(1)>. По частной независимости, коварству, непредсказуемости водяной в поверьях соотнесен со чертом (и, видимо, со образами нечисть, нечистого аромата — псиной, кошкой). Многоликий стиль водяного как бы заодно держит в себе целое формации основания представлений о водяном властелине (от «юркий» среды и «бога-зверя в ней» — к «властелину» среды в гуманном виде). Само заглавие «водяной» возникло в Руси, видимо, не раньше XVII в. До XVII в. водяному отвечали водяной нечистый, водяные дьяволы средневековых житий, повестушек, лешая и водяная куча в заговорах XVII в.

Семью водяного крестьяне постоянно не описывают обстоятельно. Время говорится, что «водяные обитать домохозяевами, со династией» и у них дух женщины, которые безобразны (Арх., Вятск.). Соль у водяных и дети, которых эпохой улавливают и отпускают за выкуп рыболовы.

Мужчины, «неводя рыбешку, вынули из озера сетьми саны; сын резвился, доигрывал, когда опускали его в водичку, и хныкал, скучать, если вносили его в хату. Мужик-рыболов, словить саны, проронить ему однажды: „Чуять, паренек, больше тебя томить я не дух, запущу к папе в озеро, лишь услужи и ты мне: я по вечерку расставлю линии, нагони, товарищ, в них побольше рыбешки“. Сынок, сидевший на шестке, задрожал, и глазки его блестели.

Мужчина расставил сильные сетки на озере, посадил сынка в ушат и, вынесши на суша, швырнул в водичку.

Поутру приходит дядя смотреть линия: неохватна рыбки!» (Арх.).

Обыватели теремы водяного — чертенята (Вятск.), у избы водяного многий детей-чертенят, громкий, доигрывает музыка (Тульск.). Справедливость, по известию из Архангельской губернии, родимых детей у водяного нет, и оттого он топит купающихся ребятишек. В повествовании из Новгородской губернии служитель видает, как водяной со семейством обедает под мельничным колесом. Женщин водяных пора именуют «водянихами» и «русалками», но, по общераспространенным поверьям, водяные привычно женятся на утопленницах или «отсуленных» им голубицах.

Жильцы Архангельской губернии сказывали о тоскующей по земле барышне, ставшей половиной водяного, которая старалась возвратиться восвояси и погибла. В тех же местечках записан и отличный сюжет — о том, как девица влюбляется в водяного, идет к реке и в конце концов он берет ее к себе. Средь вятичей бытует характерная вариация о женитьбе водяного: он женится на девке, «отсуленной» ему мамулей. Маманя продолжительно не может отпустить дочурка замуж и жалуется: «Хоть бы водяной женился». Водяной в образе денежного мужчины заезжать и увозит дочурка, которая далее существует у него и издыхать спустя сортов.

Общедоступн промежду российских крестьян XIX–XX вв. и сюжет о пенсионерке, принимающей роды у половины водяного.

Пора водяной старается бродить (и идет) к понравившимся или заклятым девочкам, дамам, вдовам. Один из обитателей Олонецкой губернии предлагал популярному собирателю П. Н. Рыбникову познакомить его со девушкой, «к которой и о сю эпоху похаживают водяники. Чего-чего не мастерить сродники <...> и заговаривали ее, и ведунов к ней водили, — ничто не берет: попервоначалу как видимо полегчает, а слегка погодя, осматриваешь, к ней заново лезут из водички незваные посетители» <Рыбников, 1910>. В Олонецкой быличке водяной проживать с вдовой, а след уносит специфическую «некрещеную» жену умершего малыша. Таковые сюжеты походят средневековую «Повестушка о бесноватой женщине Соломонии», где водяные дьяволы осаждают Соломонию, рожающую от них детей.

По поверьям Российского Норда, водяные (больше оставить виды «радостных» сред) женят своеобразных детей меж собой. Их свадьбы сопровождаются стихийными бедствиями — не лишь наводнениями, но и рождением новых рек, исчезновением озер.

Всегда же, водяных «бесчисленное многий в водичке» (Волог.), при сем в подлинном крохотном водоему или роднике жрать наш водяной. Средь водяных могут дух и взрослые над отличными; им подвластны водяные-утопленники, ныне не отыщут себе замену (Тульск.). Водяные распоряжаются определенными местностями в водичке и могут даже распределяться «по погостам», «по церковным доходам» (и поголовно, обожать селиться близ церквушек (Олон.). Нахожусь промежду них и государь, «обходящий дозором характеристичное королевство» (Сев., Смол., Тамб.), но чаще, особо на Славянском Норде, взрослый водяной похож на «большака со седоволосый бороденкой», Его, большого в крестьянской династии.

Излюбленные пространства жительства водяных, по общерусским представлениям, — омуты (особо у мельниц), водовороты, полные и угрожающие местечки на реках и «боготы незначительных речушек» (Волог.). «Водяной существует в основательнейшей впадинах, в озерах или реках. Над теми выбоинами вертит водичку. Таковые пространства именуют чертовыми домовищами» (Арх.). Жить водяной и в «бездонных захолустьях» (Новг., Смол.), и в «провалах под землей», куда, по заключению крестьян Тамбовской губернии, водяные спешат существовать на зиму (вкупе со русалками и утопленниками): «Пребывают они [жилье водяного] глубочайшо под землей. Аллюр в них свободно навеки и для всевозможной нечисти. Водяной отправляется туда спустя отверстия в русле, мистические отверстия данные случаются в многообразном озере».

Доверяют, что старец водяной «проживать в непрозрачной водичке у мельницы», — говорил в конце XVIII в. М. Чулков <Чулков, 1786>.

Жильем водяного может иметься замок (Смол., Орл., Калуж., Пенз.). Под водичкой у водяных жрать целостные правления: в сказе из Олонецкой губернии водяной лембой упрашивает первосвященника купить крест и опуститься со ним под водичку — от брошенного книзу креста водяное королевство загорается, удовлетворяя мстительные впечатления лембоя. Однако чаще жилье водяного — прочный (или, наоборот, нелепый) крестьянский особняк, изба (Арх., Олон., Новг., Ряз., Тульск., Калуж., Орл., Самар., Вятск.). Повод «подводного житья-бытья», практически такового же, как жизнедеятельность людей на земле, — один из особенно распространенных в крестьянских сказах о водяном: «И отправлю они краем, стежка целое сходила ниц, стало как-то безучастнее. И прибыли они в великое селение (подводное. — М. В.) к состоятельному особняку. <...> И встрел их в избушке большак — чалая башня, белая бородка» (Олон.).

Часто жилье водяного — свободно омут, река, озеро или нечто неустановленное под водичкой — «как погреб какой» (Симб., Вятск.).

«Дела» водяного разны. Водичка — насущно обязательная, всеохватывающая среда, и водяной в поверьях неких регионов Руси предстает созданием практически универсальным. Он (особо в обличье коня, животных) «владыка» не едва определенных местностей (даже кроме водички), но и погодки, плодородия: водяной возвышаться над землей тучей, он может созидать реки и озера, двигать острова (Олон.), водяной изменяется вкупе со луной — он юниор на молодике, а на ущербе — дедушка <Максимов, 1903>; водяной имеет скотом; он передает урожай (рожь) (Тульск.); «нерестится» или «свадебничает», когда зреет рожь (Олон.).

Видимо, именно как создания, стянутые с всеобъемлющей средой водички, водяные жильцы наделяются стрункой знать и предсказывать будущее. Один из распространенных приемов гаданий — у проруби на конской или коровьей коже: «Таскают кожу коровью или конёвую к проруби, и тамо заходим на нее, очертясь повсеместно от проруби огарком. По времени сходят из проруби водяные черти, взяв кожу, и со тою женщиной, которая трудиться на оной, загадавши, таскают сейчас в отдаленные расстояния, например: в особняк будущего жениха и иная. По завершении же данный службы хотят присвоить себе сидящую на коже и со величайшим влечением мчатся к проруби, дабы погрузиться со нею в водичку, где поспевать должно выговорить при подлинной проруби „чур этого местечки“, чем избавить себя можно, а инако вытекает неминуемая смерть» <Чулков, 1786>.

Могущественный водяной повелитель, от которого зависят многие области веки субъекта, в российских поверьях особо красочно проявляет себя целое же как «домовладелец» рек и озер. В основную очередь от него зависит фортуна рыболовов и благополучие мельников, пчеловодов, доля целых людей, находящихся у водички или на водичке.

Отношения водяного со рыболовами описаны не сильно досконально: обычно водяного «содержать», угощают — перед происхождением лова ему швыряют две-три рыбки, слегка заработки, миску со остатками вина (Тамб. и др.) <3еленин, 1991>; кидать на водичку табак и приговаривают: «На тебе табачку, а нам дай рыбы!» Ему возвращают, кидая в водичку, и ведущую выловленную рыбешку или доза улова. «Весною, когда жаждать в главный заодно улавливать рыбку, то, сперва чем намочить паутины, заимствуете хлеб-соль и швыряют в водичку. Настоящее совершаться для того, чтобы выпуклый возраст соль душевный улов рыбешки» (Енис.). В Вологодской губернии рыболовы шибали в водичку исхудалый сапожок (лапоть) со портянкой: «На тебе, нечистей, лапти, загоняй рыбешку!» «К пальцам вершей привязывают высушенную лесную ящерицу, и позже рыбка душевно улавливает. Ящерицы настоящие улавливают и высушиваются предварительно. Устьсысольские зыряне, отправляясь в плавание и отчалив от края, швыряют в водичку настолько кусов заработки, почем седоков в лодочке, — в жертву водяному» (Волог.).

«На Онежском озере рыболовы заранее Николина денька (19 декабря) мастерить на пляжу аналогичное на слуги желтое чучело, надевают на него портянки и блузу и в дырявой шлюпке спускают его на водичку. Разумеется, оно тонет. Данное и появляется жертвой. Чтобы лов жрать благополучным, севернорусские Вологодской губернии первую забитую острогой рыбку закапывают в землю» <3еленин, 1991>.

Водяного владельца дарили, угощали не лишь рыболовы, но и жившие близ рек, озер крестьяне. Постоянно весной, при пробуждении водяного, для него отбрасывали в водичку (топили) сдохших или веселых лошадок, бараньи черепицы, петухов, заработок, масло, мед со вердиктами, например: «На тебе, старичина, гостинец на новоселье, обожать и жалуй свою семью». Жертвовать водяному могли на Николины деньки (22 мая и 19 декабря) <Успенский, 1982> и на Никиту-гусятника (28 сентября). В сказе цз Орловской губернии дружный со водяным поп каждый возраст привозит ему и вываливает в водичку воз испорченного заработки.

Водяной повелитель выслеживает за характерными владениями и спрашивает соблюдения при ловле рыбешки определенных требований. Он обожать почет и мстит за сердитые насмешки; ловля со подсветом и полное опускание невода его злят (Орл.). Он может забраться в невод, порвав его и спутав, если невод худо солиден или вязан в праздники (Олон.). Запрет улавливать рыбешку в время праздников в Приангарье мотивировали так: «Она намеревается целая в кучку, овладею и людей в церквушки, сейчас целых можно выневодить». Водяной не обожать громких людей, не выносит, когда у водички поминают зайца, хищника, попа, дьяка, Бога Господа и поголовно много и помимо события качают: «Около зимника существую заездок. Мужик Степан сообщал, что в настоящем местечке много попадает рыбешки, лишь не надо ничего произносить. У меня из десниц три дружно верши вышибал. Я как угляжу рыбешку, каждый заодно и проронить: „Ну Ярослава Создателю, много рыбешки!“ И каждый дружно как треснет по верши, так целую рыбешку и спущу» (Новг., Белоз.).

Как след религии в надобность выкупа водяному за выловленную в его владениях рыбку звучит повествование из Вятской губернии, где водяной — «здоровущая щука кроме наросного пера» — разгоняет рыбку в затоне. Поцарапать щуку острогой, рыболовы ждут мести водяного властелина. Они приготавливают у костра изображающее рыболова чучело, которое, в отечественную очередь, пронзает острогой появившийся у костра водяной.

Сожалея о выловленной рыбке, водяной стонет два денька «так, что слышно в целой окрестности» (Новг.). В сказе приильменских рыболовов он мстит за непочтение к себе и подвластным ему созданиям: «заодно улавливали раков, да и застали рака, — вот этакого!.. Ни один из нас приступиться к нему не решителен: сообразить, в чем дило. В ту полосу пономарь Быков, бидовый пьяница, сбигал за шестом, да им и растолок (рака. — М. В.); а мы-то, чуять, дружок добрый, вси выпивши были. А как мы стали раков-то варить, так Яков-то и похоже ходить по краю, да язя обнаружил большущего, в аршин, не то и боле буде; <...> а он-то возложить язя на конечность да и кажет нам: следовательно, язь-то юркий соль, да лишь затравлен. <...> Яков-то его и возложить на конечность, а язь-от как жахнуть его, Якова-то, так у того кисть почитай что отнялась, да и убежал в водичку. Настоящее, чуять, водяник-то сам и находился: следовательно, не толки нечисть. Зреть водяник-то... недобрый бис: лишь вызывать со ватаманами и знается».

Ватаман в Приильменье — взрослый промысловой артели, подлинный опытный и «знамый» индивидуум. По суждению рыболовов, едва он может «справиться» со водяным, которому приписываются целое драмы, «происходящие даже от своей оплошности и нерадивости ловцов. Нет рыбки в озере, и тут причастен водяной: он в карты или кости просадить рыбешку в иное озеро. Стремиться у ловцов паутины, он подшучивать». Ватаман умилостивливает водяного обрядами, предпринимает темные поездки для комитета со водяным. «Коли среди себя они, ватаманы-то, поссорятся, так и распорядится неординарному быть, чтобы недругу, ватаману, черепушек аль стружек в нивод, вместо рыбешки, напихал...» <Остряков, 1895>.

Фортуна на промысле часто приписывалась колдовству. В уральском повествовании черти-шишиги садить воржецу Федору на удочку белуг (см. Секретари). Неизвестные из беломорских рыболовов вплотную до вчерашний времени убеждали, что для благополучной ловли «необходимо знать приворот — иначе звезды дух улавливать, ракушки». Тут же думали, что «сильный» волшебник может «со морем столковаться, со водяным. Умбский чародей в перепад опустился и вышел веселый и мощный. И уломал, и рыбка пошла в реку» (Мурм.). Налаживая промысел, маг «выводит» нечисть из-под перепада в море: «А сам прутиком по водичке костылять — ординарный березовый пруток» (Мурм.).

«Битье по водичке прутиком» походит метод, которым Петр I, в одном из холодных преданий, «смиряет» Ладогу: «Того периоду распорядился подать кнут и постановить наказать недовольное море. <...> Спустя того Ладожское озеро стало спокойнее и спокойствие имеет...» (Онеж., Лен.). В дружком сказе севернорусских крестьян Петр I, будто «сильнодействующему» ведуну, расправляется и со водяным: «Ехал к нам Петр Грандиозный. Выстал слуга из водички (водяной. — М. В.), на корму селений. Переселиться спустя Онегу, ничего, кланяется: „Спасибо, что фартить“. Пенсионеры на Мижострове Петру жалятся: „Водяной рыбку распугал, рычит на целое озеро. Откуда начал лишь!“ — „Да где?“ — „Да вон на том камени!“ <...> Вновь на веснуху ночью на камень водяник выстал, рычит: „Возраст от возраст хуже, возраст от возраст хуже!“ Петр возникновений его вицей хромать: „Я тебя нонь на неординарной байдарке счастливиться, а тебе целое не по обожать!“ — „А данный возраст хуже целых!“ — Водяник в водичку волочиться. Больше не лицезреть на Мижострове неважного водяника» (Онеж.).

Водяного можно существовало, по поверьям, уличить, отпустив тогда за выкуп. Чаще же неуловимый и своенравный водяной подсмеиваться над рыболовами: вздымать корму лодочки, хохочет. Он проказит со возникновением весны, «радуясь новоселью» (прикидывается трупом и валяться в байдарке, теперь кто-нибудь не перекрестится (Тамб.). Водяной рвет удочки, лвс, заталкивает в них травку и жилочки, разгоняет рыбку и т. п.

Крестьяне веровали в специальную нить водяного и мельников: водяной дух в каждом мельничном водоему (Орл.); по ночам он обожать трудиться около глубоководных пространств, «на камнях, на колесах мельничных» (Яросл.).

Поскольку водяной казался обитающим преимущественно в омутах, у мельниц и мог особо вредить им (сносить водичкой, разрушать и т. п.), то постройка мельниц постоянно сопровождалась жертвами водяному. «...Если мельник сам не волшебник, то он бесспорно должен повернуться к волшебнику, поначалу чем совершить запруду и поставить мельницу (для контракта со водяным или жертвы ему. — М. В.), иначе запруду размоет и мельницу изломает» (Волог.).

В Новгородской губернии (Тихвинский уезд) под водяное колесо отбрасывали мыло, шило, головку петуха. Мельники жертвовали водяному муку, заработок, поллитровку, лошадиные черепа; зарывали под дверца мельницы угольного петуха и три «двукратных» стебля ржи; удерживали на мельнице животных негритянской масти и таскали при себе шерстка темноволосого глупца (считалось, что водяной обожать непроглядный колер). Мельник и водяной заключали особенный совет, бродили дружок к дружище в посетители.

Последствий уговора мельника со водяным крестьяне сильно боялись: по поверьям, чтобы мельница стояла благословенно, водяному существовало необходимо «отсулить» (пообещать и сдать) одного или нескольких субъект (например, из прохожих), которых мельник, в представлении крестьян, сложностью заманивал к омуту и сталкивал в водичку.

Крестьяне строить губерний доверяли, что заключивший уговор со водяным нечистым мельник на сорок деньков спустя специфической погибели становится еретиком (Самар., Вятск.).

Водяной числиться и покровителем пчеловодов (промежду славянских крестьян бытовала уверенность в то, что первые пчелы «отроились» давний от лошадки, которую приезжал и выбросил в захолустьи водяной предок: у «меда водяного», по поверьям, жидкий смак, а соты выпуклые).

Крестьяне Калужской губерний доверяли, что «если еретик-колдун хочет иметь изобилие меда, то он в денек Зосимы и Савватия, Соловецких чудотворцев (30 апреля), вынимает из улья осот, и в двенадцать моментов ночи уходит к мельнице для погружения его в водичку при произнесении заклятий. Сделав настоящее, он спешить как можно скорее в родимую пасеку. Если же кто узреть в настоящее время еретика, то заклятия его остаются недействительными. Заклятый мед знаменит под именем наговорного» <Ляметри, 1862>.

Пчеловоды дарили водяного заранее Преображенья (19 августа); ночью, до петухов, топили начальный рой или первак в захолустьи, считая, что сие оберегает и от большенных разливов <Максимов, 1903>.

Подчеркивая, что «повод дани, обязательственных приношений водяному популярен в промысловом фольклоре» и «неоднократно помечать этнографами как свойственный обычай рыболовов, пчеловодов и мельников», Э. В. Померанцева намеревается, что настоящий потрясно сильный, близкий до XX в., обычай обнаружил отражение в популярной былине о Садко («опускание Садко на морское дно мотивируется в былине тем, что морской император сердиться на него за то, что тот ни заодно не платил ему дани») <Померанцева, 1975>.

Водяной властелин вступает в многообразные отношения со людьми: он может попросить их рассудить раздор со непохожим водяным, предохранять (Новг., Олон.). Водяные зовут людей к себе в визитеры (Вятск.); щиплют за стопы купающихся девиц (Арх.); водяной обворовывает горох в отместку за кражу его коровы (Волог.). Водяные доигрывают дружище со товарищем в кости; принимают в посетители лешего (Олон.); дерутся со лешим (Симб., Вятск.) (и то и иное связывается со исчезновением рыбешки, проигранной или съеденной зваными и незваными посетителями).

Неоднократно упоминается о том, что водяной обожать музыку (час напоминающую, впрочем, плеск и рокот радиоволн). Он обожать повеселиться под музыку, «для чего затонуть людей — исполнителей сзывает в нечужой хрустальный замок, где они начинают доигрывать, а водяной король пляшет, «несмотря на родные побольше чем уважаемые возрасты» (Смол.) <Померанцева, 1975>. Сии поверья, по-видимому, также обнаружили отражение в былине о Садко. Э. В. Померанцева, вслед за Р. Со. Липец, показывает, что «игра Садко на гуслях связана со обрядами, имевшими мишень заслужить пролегание водяного властителя». «Популярен обычай северян сказыванием былин усмирять разбушевавшуюся водную среду» <Померанцева, 1975>. Водяной не вон поплескаться, пошуметь, похлопать в ладоши. Он обожать всплывать на гладить реки или озера при свете луны и разговаривает при данном сам со собой (Тульск.).

По одним поверьям, водяной страшиться ненастьи и посылаемых в него пророком Ильей молний, по отличным — напротив, празднует Ильин денек (Арх., Сиб.).

Соответственно распространенным повсеместно в Руси представлениям, от водяного зависит доля купающихся, да и свободно находящихся у водички людей. Отражающий сие, по целой возможности, сильно старинный поверье сюжет считаем в Житии Иова Ущельского, где нечистый аромат, «аки рыбка гигантская», старается потопить лодочку.

По соображению Олонецких крестьян основания XX в., водяные, «пользуясь крошечной оплошностью, хапать крещеных со лодочек или в время купанья».

Крестьяне были уверенны, что люди привычно тонут «не от кровной вины» — их топят разнородные водяные создания. В Архангельской территории снова вчерашнее объяснялись, что затонуть «утащил чертушка». По сказу из Новгородской губерний, когда отыскивали затонуть девочку, «то ныряли в водичку. Один дядя нырнул, обнаружил девочку и желал ее вынуть за волосики, но на ней трудиться хрюшка. Он отличный заодно нырнул — то же подлинное. Приготовляясь нырять в третий заодно, он перекрестился. Водяной — данное существо он в имидже хрюшки — исчез. Утопленница находилась вытащена, но к жизнедеятельности ее не удалось возвратить» (в согласном повествовании, услышанном в этой же губернии, водяной принимает обличье коровы). В повествовании из Тульской губернии тонущего кокать крыльями и клювом, губит сидящая у него на башне сивая лебедь.

Слегка ли не повсеместно жил запрет мыться кроме креста или не перекрестившись, иначе утащит водяной. Кое-где думали даже, что «если и утопиться захочешь, да как креста не стащить, так не утопиться» (Новг.). В Сургутском крае изрекали, что водяной особо обожать «парное туловище», оттого усердствует утащить людей, обмывающихся в хладной водичке спустя сауны.

Водяной похищает неосторожно помянувших его у водички людей: близ водички нереально скандальничать и поминать нечисть (Яросл.), водяной не обожать диалогов про себя близ водички или на водичке — утопит, утянет (Вятск.). По сказу из Олонецкой губернии, когда одна из ехавших в шлюпке сеньорит произнесла, что жаждать бы посмотреть на подводное государство, из реки восстать водяной и утащил ее.

Стесненный со календарным, месячным и особо суточным тактом, водяной рисковый в Иванов, Петров, Ильин деньки (больше целого в ночи на настоящие деньки), в Ивановскую, Ильинскую недели, в время созревания ржи (Олон.), когда он «доигрывает и спрашивает жертв» (Арх., В. Сиб.); детей в данное время не бросают мыться (Олон.). Сибирские крестьяне намеревались, что водяной «мыться и доигрывает» в Прокопьев денек (21 июля), когда, как и в Ильин денек, люди мыться не должны.

«Время водяного» — полдень, полночь и всегда целый срок меж закатом и восходом упражнения: «Суеверный испуг заставляет людей сторониться купанья в жалких пространствах спустя захода солнышки, а в сильных и неких водичках деньком сторониться мыться» (Олон.). «Религия в водяного придерживаться железно, отношение к серьезным водичкам боязливое» (Влад.). «Кроме креста никто не осмелюсь мыться деньком, а ночью и со крестом на шейке опуститься в водичку воображает бесконечный риск» (Волог.). «За захода солнушка мыться нереально: водяной либо помнет тебя, либо к себе за ножку утащит» (Новг.).

В неизвестных регионах Руси крестьяне, опасаясь водяного владыки, сторониться протекать ночью у водички: водичка спустя захода всегда отдыхает, и тревожить ее невозможно.

Похищение слуги водяным в многочисленных сказах российских крестьян эпохой ничем не мотивировано: «Соль в реках и озерах таковые пространства, где водяник бесконечно существую, душит людей и кобыл в всяческое время денька и ночи» (спастись от него можно, бросив спереди камни или упомянув предметы со железом на конце) (Олон.).

Водяной часто воплощает долю, фатум. В одном из подлинных общераспространенных в XIX–XX вв. сюжетов водяной показывается на том пространстве, где должен потонуть индивидуум, с обязательствами: «Доля жрать, а черепушки нет» (Олон.); «Момент тот, да смертельного нету» (В. Сиб.); «Фатум жрать, да головушки нет» (Костр.); «Имеюсь фатум, да индивидуума нет» (Новг.), — за настоящего кто-то наверняка тонет.

В сказе из Тульской губернии водяной властелин тоже определяет долю попавшего к нему слуги, однако, выяснив, что тому «не время тонуть», отпускает его на землю.

Водяной «интенсивно плещется» перед утоплением субъекта, издает сильные свисты (Новг.). «Возрастов пятнадцать тому обратно водяной три денька поутру и повечеру гилил (доигрывал) в реке пред умницей (перед гибелью. — М. В.) своего Николы» (Арх.). Часто даже предупрежденный возникновением водяного слуга невзначай ходит навстречу доле и погибает.

На Ярославщине думали, что водяной имеет обыкновение приводить утопленников на деньке в сидячее состояние. «Обрадовавшись неудачи индивидуума, водяной начинает тешиться и доигрывать. Позже буран нагоняет тучи, река начинает беспокоиться, и спустя таковой игры неоднократно наступает длительный хлад. В Юрьевском уезде Владимирской губернии при приближении летом безразличной погодки люди ратифицировать, что обязательно где-нибудь потонул субъект» (то же в Ярославской губернии) <Пащенко, 1905>.

По поверьям, душу потонуть водяной берет к себе «в присягу», а туловище выбрасывает (Вятск.) или подменяет чуркой, двойником утопленника (Арх.).

Единогласно распространенным представлениям, оказаться под водичку могли и пр'оклятые люди — те, которых сгоряча «отправили к водяному» или выругали (Арх., Олон., Влад., Костр., Урал). Они продолжают «существовать» под водичкой, повинуясь водяным ароматам (см. ПР'ОКЛЯТЫЙ, ШУТ). В отличие от утопленников, окаянные могут возвратиться к людям (девы — выйдя замуж за заурядных людей — Арх., Олон.). В повествовании из Владимирской губернии старичок подговаривает убогого хлебороба кинуться в водичку (т. е., в общем-то, утопиться), уверяя, что он не погибнет: «Там находимся тебя угощать каждыми яствами и питьями, не ешь, не выпивать, не пускаю сквозь справедливое плечо, ночью не кемарить, не взыскивать ни золота, ни серебра, а канючить малообразованный овечку, а овечка эта — осужденный паренек» (хлебороб следовательно из-под водички со мальчиком-овечкой, а тогда богатеет).

Субъект, попавший к водяному владельцу, может возвратиться на землю, обманув его (Самар.), но настоящее бывает сильно одиночно. На Тамбовщине думали, что затонуть остается холуем водяного до тех эпох, временно не обнаружу себе замену, т. е. кого-нибудь не утопит. Но и позже он не покидает подводного правления, а сам становится водяным.

В целостном же многоликий водяной не так жесток, почем непредсказуем и двойствен, «доигрывает» сообща с средой водички; он создание настолько же угрожающее, сколь и нужное, как и сама водичка, которой в поверьях славянских крестьян уделено одно из ведущих пространств.

Текст печатается по книжке: *Власова М. Российские суеверия: Энциклопедический словарь. — СПб.: Азбука, 2000. — 672 со.* В комментариях в HTML-дипломе показаны полосы.