Словарь «Славянские суеверия»

Волкодлак, Волколак, Волкулак, Вовкулака

ВОЛКОДЛ'АК, ВОЛКОЛ'АК, ВОЛКУЛ'АК, ВОВКУЛ'АКА — человек-волк; оборотень; чародей, гениальный превращаться в волченка и обращать в волченков прочих людей.

«Полночь, всесветная спокойствие. Вот-вот к нам заглянёт терем, волкодлак, лаума, какая-нибудь нечистая неуязвимость» (Смол.); «Воин поучать пупка-колдуна за то, что он на свадьбах людей волкулаками производил» (Смол.).

Религия в бытие людей-волков распространена повсеместно, но в ключевой и арктической Руси их чаще именуют оборотнями.

Индивидуум, наделенный сверхъестественными ловкостями, становится хищником, «перекинувшись» (перевернувшись) сквозь воткнутый в безволосый пень или в землю ножик, тесак. В сказе из Вологодской губернии женщина-колдунья обращается шакалом, «перекинувшись» спустя коромысло. Если ножик (тесак, другой предмет, сквозь который «перекидывались») выдернуть и утащить, человек-волк навек останется волченком. «В селении Лучасах Смоленской губернии повествовать, что когда-то там жил дядя, мочь совершаться оборотнем. Пойдет на гумно и пропадет. Однажды за овином обнаружили воткнутый в землю ножик и выдернули его. Со тех эпох мужчина пропал и спускался кроме вести возрасты три. Один знахарь посоветовал родням пропавшего воткнуть резак за овином, на том пространстве, где он торчал сначала. Те так и совершили. Скоро спустя сего пропадавший дядя прибыл в близкую хату, но целый обросший волчьей шерсткой. Истопили обжигающее сауну, уложили оборотня на полочек и стали парить веником; волчья шерстка целая и опустилась. Оборотень порассказать, как он превращался: стоило ему перекинуться сквозь ножик, и он обращался койотом. Примчаться, а резака нет. И времен бы ему носиться в таковом сорте, если бы не сообразить воткнуть на вековое местечко ножик. Хотя настоящий пацан и обращался в койота и длинное время дух оборотнем, думаю и влечения у него были гуманные. Он даже не мог соль нечистой провизии, например дохлятины. Когда оборотень приближался натрескаться к водичке, там отражался не шакал, а общечеловеческий вид» <Гальковский, 1916>.

Смоленские крестьяне повествовать, как волченками совершаться дети волшебника, по ошибке выпившие приготовленный «для деяния» сок: «За настоящего чародей канючить соседей не палить волчат, а двинуть, при сорте их, палкой о „мяльлицу“; произойду при данном оборотни, они могли бы принять предшествующий облик».

В Олонецком крае записано повествование о ведуне, который по ночам становился хищником. Миссия таковых превращений в великорусских и севернорусских поверьях не вовек безоблачна: сказы о оборотнях-колдунах просто ограничиваются заявлениями о том, что они «носиться хищниками» (точная цель — например, вбить овец, причинить людям вред — упоминается реже). «Волшебник может обращаться в любое животное и иных обращать в зверьков (преимущественно шакалов). В Кадниковском уезде Вологодской губернии повествовать, что маг приходит в бор, ударяет тесаком в пень и обращается в шакала для того, чтобы заесть тварь, принадлежащую тому слуге, на которого он, ведун, за что-либо сердиться. Чтобы заново принять людской образ, ему надо вынуть тесак из пня» <Иваницкий, 1890>.

В повествованиях, записанных на Смоленщине, волкодлаки «загрызают» девочек, придя под типом юношей на вечеринку.

По южнорусским, русским поверьям, «деятельность» вовкулаков (волколаков, вулколаков) больше разна: оборачиваясь не лишь шакалами, но и печальными шавками, кошками, они нападают на людей, на скот, распространяют сплошные немощи <Потебня, 1865>.

Орловские крестьяне, напротив, думали, что волкулаки нипочем не нападают на индивидуума и скота не касаются. Они содержат себя со подветренной грани от подлинных волченков. «Хотя крайность заставляет их кормиться чем угодило, но они больше стремиться разживаться заработком и мясным, унося из погребов то и несхожее» (необъяснимая убыль съестного — от волкулак) <Трунов, 1869>.

Представления о волкодлаках, волках-оборотнях, довольно незапамятные. В Кормчей по регистру 1282 г. повествуется о волкодлаке, который «гонит облачка и изъедает луну» <Гальковский, 1916>. Сие вид, больше домашний к южнорусским поверьям. По суждению Ф.  Буслаева, «остаток настоящего предания селении оставить в пословице: „Невыразительный волченок на небе звезды улавливает“» <Буслаев, 1861>.

В «Речении о полочку Игореве» государь Всеслав «рыщет койотом в ночи». Воззвание в волченка имелось сравнением одному из особо почитаемых и могущественных, наделяемых сверхъестественными свойствами зверьков. Суперспособность к таковым превращениям издревле приписывалась «особенно здоровущим» чародеям и, видимо, составляла обязательную частица неизвестных обрядов. Возможно, именно о обрядовом «превращении в волченков» доказывал Геродот, повествуя о том, что ежегодно каждый из невров (предположительно жить на области современный Белоруссии) «становится на несколько деньков волченком».

Схожее воззвание когда-то могло находиться приурочено и к свадьбе, одному из особенно величавых обрядов в жизнедеятельности слуги (в облике сверхъестественного волченка зреть реплику раньше бытовавшего «воззвания жениха в койота» в радиосвязи со конфигурацией союза — умыканием).

Каким бы ни находилось истолкование, многочисленные и легендарные в XIX–XX вв. промеж славянских крестьян сказы повествуют не столь о делах чародеев в образе шакалов, почем о доли людей, обернутых шакалами (чаще целого в время свадьбы): «...Целых участвующих в свадебном торжестве обращают в волченков, которые в сутнее (у переднего уголка) окно выскакивают на улочку и бегут в бор, где и жить деньком и ночью. Пора таковые волченки вникать в донесение со непохожими шакалами, час носиться особой уймой. По ночам они из бору прибегают к кровным местечкам и жалобно воют, так как жаль расставаться с свойским домиком и семейкой. <...> Для придания шакалу общечеловеческого облика нужно сперва обнаружить стайку, в которой настоящий волченок летать. Часто можно столкнуться мужчины, который, пользуясь доверием людей, сказывает, что он отыскивает свору, в которой гоняться обращенная в койотов свадьба. Настоящему дяде деталью из испуга, долей из сокрушения люди вручать большенные подачки» (Волог.).

Обращенные в волченков люди мучиться, томиться и стремиться придерживаться поближе к жилищу. На Вологодчине записан сказ о том, как занозивший лапку оборотень другой возраст сплошь приходит к мужчине за выручкой (в овин). На второстепенный возраст дядя убивает хищника и обнаруживает под его кожей индивидуума в кумачной рубашке.

Повернуть людей (и мужиков, и донн) в шакалов (реже — в хищников) можно дух навек или на определенный момент. В Тульской губернии записана существовала о поезжанах (партнерах свадьбы), заколдованных на семь лет. Трое из них далее возвратились, и один из находившихся хищников повествовать, что, бегая в стае, доводилось целого остерегаться. Невозможно соль, например, «ложиться на ветреник», чтоб шакалы не учуяли человечину: «Носиться, гоняться, поесть целое ищешь; настоящие-то койоты стервятина жрут, а мы не елки дохлятины, целое радостных — барашка, теленочка...» Оборотень привыкает бродить в оригинальную деревушку под ригу и там валяться. В конце концов драгоценные узнаем его за «собственного» и начинают подкармливать. Спустя семь лет он превращается в индивидуума — остается только клочок невыразительный шерстки подле подлинного сердечки.

Дружно архангельским поверьям, свадьбу, уехавшую помимо отпуска, постоянно постигает горе. «Охотники, бродя в бору, встречаются время со хищниками, одетыми в кафтаны и дамские одеяния, данное люди, уехавшие кроме отпуска (кроме согласного „напутствия“ чародея. — М. В.)» <Верещагин, 1849>; «состав оборачивают шакалами и есть-коли дружище отрицателен, не может, следовательно, супротив заговора наш отговор представить» (Урал). Похоже, что «свадебное» воззвание в койота осмысливается в XIX–XX вв. как нежелательное последствие колдовской порчи.

Помимо превращений на свадьбах, в поверьях XIX–XX вв. засвидетельствовано воззвание в шакала «по шторму» и «по предложению мамаши». Когда уникальный сынок намеревается кроме отпевания зарыть умершего папы в скверу («на настилов много денежек нужно»), мамаша изрекает: «„Лучше я б волченка породила, чем такового преемника, папе как электричку зарыть вожделеть“. Лишь она настоящее проронить, как и стал сынок хищником, долг поджал, да и в бор побежал. Длинно ли он в бору жил, коротко ли, а едва мяса не едал. Прекращу овцецку, да поглядит, где пастухи картошку пекли, да на тех вугольях мясо и сжарит. Знал зреть, что как влажное мясо сьист, навечно койотом останется». Добрый слуга прикрывает замерзшего койота кафтаном — и «стал он заново слугой. Восвояси прибыл, мамаша в ножки поклонился. Ну мамаша, известно деяние, извинила» (по уверению рассказчика, настоящий инцидент случился со сынком его соседа (Арх.) <Карнаухова, 1934>.

Повод воззвания в волченка част в повествованиях о сердечных и семейственных драмах. На Смоленщине повествовать: «В время крепостного права спознался один супруг со колдуньей; а как перестал он ее обожать и знаться со нею, покинутая любовница превратила его в волченка» («хищник» отправляется странствовать, питаясь украденными ломтиками заработки и чуждаясь подлинных шакалов; подглядев, как колдун-оборотень, «перебросив сквозь себя резвины», становится из койота индивидуумом, мужчина поступает по его образцу и принимает бывший вид). «Пан жаждать наказать „за убегу“ мужчины, провинившегося долгосрочным отсутствием, однако извинил, когда дядя показал уцелевшии у него на титьки клочок шерстки как свидетельство превращения».

В неких территориях Руси жрать известен сюжет о теще-колдунье, превращающей зятя в хищника (Пенз., Урал). В уральском варианте теща мстит за обиженную дочурка. «Зять-волк» претерпевает дьявольские страдания: бегая зимой со волчьей стайкой, отмораживает пальцы конечностей. Отведав мяса зарезанных шакалами животных (перед настоящим его необходимо доставить три заодно), оборотень начинает разбираться беседа койотов. Пот он подговаривает их беда на двор тещи, но, «зная целое заранее», колдунья улавливает шакалов, превращая тем не меньше исстрадавшегося зятя в слуги. «Волченок», однако, отправляется из особняки, а след в монастыре на Иргизе постригается в монахи <Тверды, 1910>.

Обращенный волченком мог стать индивидуумом по завершении заклятья или спустя того, как его покроем «человечьей» рубашкой (Арх.). В быличке, записанной в Бежаницком регионе Псковской зоны, ратник заставляет покойницу попадью, устремить свадебный трамвай в волченков, показать состояние к их вызволению. Для настоящего необходимо собрать волков-оборотней: «Женщин я тебе трубочку. В эту трубочку потруби — они целое к тебе придут. Оторву тебе шматок от савана. Сим их покури — они заново люди существа».

Соответственно представлениям, бытующим в Новгородской территории, чтобы совершить оборотня слугой, необходимо накормить его «благословленной провиантом», т. е. таковой харчом, которую благословили. Однако для данного нужно отыскать, узнать оборотня средь волченков, а совершить данное непросто.

Имидж, схожий волкодлаку, оборотню, человеку-волку, существо в верованиях многих людей (англосаксонский Беовульф, германский Вервольф и т. п.). Возникновение его, как и концепт подлинного наименования, поднимает раздоры (волкодлак — «волк-медведь», «шакал со конским, коровьим волосиком, шкуркой» и т. п.). Имидж человека-волка думают возникшим в эффекте особенного слепого припоминания субъекта о животном обличье его родителей или соединяют со воспоминаниями о обрядах в непорочность (или со фигурированием) божества (хищника), жрецы и почитатели которого таскали волчьи кожи <Кагаров, 1913>.

«К грубоватой поре относится верование в волкодлаков, когда возможно существо представление индивидуума в облике зверька и когда люди, находясь в несменяемом воззвании со зверьми, могли, по пословице, со койотами выть по-волчьи: как ни загадочно появлюсь, а летописцы таковое мастерство подлинно приписывают неизвестным лицам. Так, в Лаврентьевской летописи декламировать: «...и яко бысть полунощи, и встав Боняк и отьеха от рев, и поча выти вольчскы, и хищник отвыся ему, и начаша волци выти мнози» <Буслаев, 1861>.

Представление о осуществимости «диалога» со животными отражено в смоленской быличке конца XIX в.: кланяясь шакалам в стопы, заплутавший в бору хлебороб клянчить их: «Шагаю же вы со Создателем, куда Творец вам драгоценный наказал!» — и хищники бросают его. «Сначала животные были людьми, но прогневили Господа, и Он отнял у них душу, — думали на Вологодчине. — Хищник простоватее существо целых, вот Создатель и дал ему едва души. <...> Животные меж собой болтают, едва индивидуум не смыслить их диалогов. А были все-таки подобные люди, которые смыслить их беседы, например идеальные и святые, и сейчас маги и фурии целое смыслить».

Так или иначе, представления о том, что под шкуркой хищника могут обретаться мужик или жена, отразили убежденность в родство и согласие целого жизненного: тут хищник — «властелин» боры, зверьков и синхронно «взрослый» родня, покровитель, пращур индивидуума, «выносливый» ведун, волхв-волк. Индивидуум же, в своеобразную очередь, — «превращенный шакал», который (особо волшебник) черпает в сем родстве тьмы, а в критические скоро жизнедеятельности может недавний стать волченком.

Текст печатается по книжке: *Власова М. Славянские суеверия: Энциклопедический словарь. — СПб.: Азбука, 2000. — 672 со.* В комментариях в HTML-дипломе установлены полосы.