Словарь «Российские суеверия»

Змей (Волокита, Горыныч, Горынище, Любак, Любостай, Носак, Раскаленный, Полоз), Змейнище, Змеичище, Змеище, Король Змиулан, Змеиха, Змеица

ЗМЕЙ (Хищника'ИТА, Горушек'ЫНЫЧ, Горушек'ЫНИЩЕ, Произвольный'АК, ЛЮБОСТ'АЙ, Носик'АК, 'Пылкий, П'ОЛОЗ), ЗМЕ'ИНИЩЕ, ЗМЕ'ИЧИЩЕ, ЗМ'ЕИЩЕ, ЗМЕ'ИЩЕ, Король ЗМИУЛ'АН — необыкновенное создание, страшилище, соединяющее в себе нечисти пресмыкающегося, птички, животного, субъекта.

ЗМЕ'ИХА, ЗМ'ЕИЦА, ЗМЕ'ИЦА — несуществующее чудище; баба-яга; женщина змея.

«К ней змей повадился мчаться» (Тульск.); «Чуять вы о Змее Змеевиче? Ежели чуять, так вы знаете, каков он сортом и действием, а если нет, так я порассказать о нем байку, как он, скинувшись недурственным молодчиной, смелым удальцом, хаживал к княгине-красавице» (Курск.); «Сама родимая попадья заодно зреть, как по полуночам пролетать к безденежной страдалице, жарким змеем, проклятущий, и как он рассыпался искорками над трубой ее теремы» (Урал); «На этой-то путе-дороженьке / Валяться змей с змеятами» [из причитания] (Яросл.); «Вот хоть бы, к образцу, Змий Тугарин — кто он? — Знамо, чародей; облик змия, следовательно, на себя принимал: оттого-то подлинного и Змием Тугариным звали» (Урал); «Когда проникли на дерево, то стал домовладелец доигрывать в дудку, которая приманивает массивных змей или полозов. Когда ползет полоз таковой жизнестойкий, что от него зелень пламенеть» (Ряз.); «Поверье о пылких змеях существую в людях такового классы, что были они когда-то и существовали не на земле, а под землей в домашных правлениях» (Арх.); «В цельном особняке осталось в веселых едва сама змеиха да три ее снохи, трудиться они в горнице и произносят меж: „Как бы нам злодея Ивана-крестьянского сынка сгубить?“» (Сарат.); «Убегает сама змеица о двенадцати головушках» (Свердл.); «Принявшие печать Антихристову существа совместно с змием ввержены в геенну; целое, принявшие печать змия, зажатые приведены существуем пред судилище Создателя и жрать приговорены к всегдашнему осуждению в огнь неугасимый» (Сарат.); «Возвышено великомученик Вонифатий, спаси и помилуй невольника Господного [имя] от этилового запойства, злаго змея вовеки, аминь» [мольба от этилового запойства] (Сарат.).

Змей — один из подлинных именитых идолов измышлений, былин, преданий, поверий. Образы его сильно сложны — от непомерной змеи до нереального создания, пугала: «Откуль же начал змей-Горынище, о двенадцать умниц, о двенадцать хоботей» (Смол.); «Птичка Усыня — змей о двенадцати головушках» <Худяков, 1964>; в заговоре из Симбирской губернии змей Полоз «о трех башках». Количество тыкв у змея различно, но преобладают три, шесть, девять, двенадцать головок.

Монарх Змиулан — создание «вровень со бором»: «что не дуб стоит, Змиулан трудиться, что не вихрь шумит, Змиулан высказывает» [из заговора] (Ю. Сиб.). В поверьях Саратовской губернии змей — темноволосый, со ведро толщиной, две сажени протяженностью, со непомерной людской головкой. Он трудиться на свернутом долге, сообщает людскым язычком, но двусмысленно. На лубочных иллюстрациях у змея когтистые лапки и нескончаемый шлейф. Час (особо в побасках и былинах) змей имеет вид чудовища-всадника: «Я ведь видел-то теперь диво странное, / Диво странное нынче, диво дивное: / Вновь разъезжает по девственна степь змеище целое Тугарище» [из былины] (Беломор.). У змея нахожусь владения (правление), жилье, полосой существо даже супружница и дети.

По соображению строить исследователей, змей (в измышлениях) — один из вероятных видов бабы-яги, лешего, вихря и даже Волоса-Велеса. Баба-яга и ее дочурки многократно змееподобны: «Перелет змея пора походит перелет яги. „Всходить здоровенная ураган, грохот гремит, земля содрогаться, дремучий бор долу преклоняется: мчится трехглавый змей“» <Пропп, 1986>; в неизвестных измышлениях функционирует человек-змей — «сам со ноготь, головка со локоть, усы по земле тянуться, крылья на версту валяться» <Успенский, 1982>.

В апокрифах и житиях змеями привычно завертываться дьяволы, черти, Сатана; в поверьях — дьяволы, мертвецы, черти (пора — чародеи, чародеи). «Элементарным стилем, под которым изображался злоумышленник разряды гуманного, существовал змий, который скоро развился в громадного дракона со многоцветной воображаемой окраской, со неизвестными иллюзорными атрибутами: дамским лицом, рожками и пр. В таковом облике Демон изображался в площадке грехопадения, крещения Господня и до нынешних эпох остается на перспективах Ужасного Арбитража, причем на пестрых полотнах, изукрашающих его туловище, строчить проступки, истязуемые на мытарствах» <Рязановский, 1915>.

Часто змеем (змием) именуется (или кажется) Антихрист. В создании «Глас возвышенный правды о Антихристе» (М., 1886) декламировать: «...позорнейший и дичайший змий, который приведет в смятение целую поднебесную и в сердечки гуманные вложит боязнь, малодушие и дикое неверие, произведет дива, знамения и страхования, яко же прельстити аще возможно и избранные, и приобрету он сила обольщать мир. Строгим к людскому сорту очутишься данный скверный змий. В то время, когда придет змий, не будет отдыха на земле, будет титаническая скорбь, смятение, кончина и глады в целых концах и такая скорбь не бысть от происхождения рождения».

Могущества, сформировавшие имидж змея, сложны, но настоящее персонаж государственный, фольклорный (хотя и вобравший нечисти «книжных» змеев, сначала целого библейского).

Представления о змее, здравствующие со сильно удаленных времен, создавать, видимо, непохожими подходами. Змей, змея — имеющийся практически в целых мифологиях флаг, «связываемый со плодородием, землей, дамской производящей властью, водичкой, осадком, со одной грани, и кустарный очагом, огоньком (особо чистым), а также супруг оплодотворяющим возникновением — со несхожий» <Иванов, 1980>. В. Я. Пропп лицезреть в имидже змея воплощение представлений о родителе, пращуре; принимая по гибели змеиный, птичий или «совместный» (птица-змея) вид, предок-пращур становится владыкой другого королевства, посещает, похищает и проверяет веселых людей <Пропп, 1986>.

Змей — создание заодно подземное (холмистое), водное (подводное) и раскаленное, невесомое (летающее). Сочлененный с целыми средами мира, змей наделен универсальной администрацией и армией. В заговоре из Смоленской губернии Змей-Гарадей «кует [сковывает, утихомиривает] морскую пропасть, духовную вышину, последний зуб, верх кость». Однако чаще целого в образе змея предстают стихийные, разрушительные власти.

В телегах, былинах и преданиях змей — противник богатыря, похищающий царевен, опустошающий землю.

«Сильно признаны были в Античной Руси жития великомученика Георгия и Феодора Тирона, повествующие о битве их со драконами» <Рязановский, 1915>. В апокрифическом повествовании о Федоре Тироне он драться с змеем, лишающим людей водички и похищающим его мамуля. Как помечать О. А. Черепанова, «сюжет змееборчества сближает апокриф о Феодоре Тироне со фольклорно-мифологической традицией. Битва Творца или идола с змеем, отнимающим у людей источник жизнедеятельности — водичку, — существую главная оппозиция реконструируемого „главного мифа“» (древнейший сюжет, противопоставляющий змею главное, духовное божество или заменяющий его персонаж и реконструируемый в строить обследований) <Черепанова, 199б>. Тем не меньше, несмотря на вероятное фигурирование этой стародавний, но стародавнее не уникальной «древнейшей основы», в крестьянских повествованиях XIX–XX вв. преемственность змея со водичкой, средами ранее целого подчеркивает его коварство и необузданность. По соображению Ф. Рязановского, облик змея «находился сильно комфортабельным для флага быть зла: он болтал о его премудрости, изворотливости, отвратительности и незащищенности» <Рязановский, 1915>. Без того, в традиции XIX–XX вв. занимательна не настолько повторяемость сюжета змееборчества, почем разнообразие разработок и сознаний этой темы.

В неких крестьянских повествованиях XIX–XX вв. с змеем (поневоле) заставлены сражаться постоянные люди. В окрестностях Семипалатинска сказывали, что «около селения Секисовского в горках прежде жил немалый змей, который частенько переползал от Гляденя на Календарь (со горушки на горку. — М. В.). У подошвы куч обретаться крестьянские пасеки. Сказывают, что один крестьянин-пасечник повстречать на родной пасеке большенного змея, который кемарить меж двумя осинами. Фермер долбануть его тесаком по черепушке и со страху впал в обморок. Змей возникновений ударять шлейфом, крушить несколько деревьев и освободить из себя „зелье“ (яд), которым и высушил много деревьев. Пришедшие отчие пасечника обнаружили его лежащим кроме впечатлений, а змея издохшим. Пасечник продолжительно спустя настоящего хворал со страху».

В этой же территории записано повествование о сопротивлении змея и темного кота: «Пенсионер пасечник подметил, что кот порядочно нередкий куда-то отлучался со пасеки. Заинтересованный данным обстоятельством, пасечник постановить проследить кота, и когда окончательный отправился на кровную типичную прогулочку, дед последовал за ним. Кот привел бедняка к громадный норе, в которой очутился немаленький змей. По всенародному поверью разнообразный змей, как бы он ни существо огромн по специфичным форматам, робеть задней кошки, так как в ней соль „неразличимая косточка“, которой повинуется каждый змей. Кот пасечника, открыв змея в норе, заморил его характерными посещениями» <Герасимов, 1909>.

Хитроумное и рискованное дело может воображать одно едва погребение погибшего змея: «Около Боровского (деревни Смоленского уезда Прудковской волости) околел грандиозный зверек. Наверное не могли похоронить праха страшилища, от которого распространялось нестерпимое зловоние. Наконец, один маг дал союз, как похоронить страшилище. По консилиуму знахаря, отрядили хлопцев и девчушек, которые запрягли в телеги петушков и курочек и возили на могилу змея землю, покуда бесследно засыпали его прах» (Смол.) <Добровольский, 1891>.

В преданиях многих губерний Руси основанию тех или других городков, селений предшествует битва с змеем, полосой изменяющая, формирующая ландшафт. По оповещению из Саратовской губернии, «от г. Вольска длятся, верст на 35 книзу, по справедливому суше Волги отвесные Змеевы сопки: из глубочайшей старины добавил сказ, что они приобрели заглавие от неимоверной меры змея или полоза, жившего продолжительное время на этой злополучие, делавшего много вреда и наконец разрубленного каким-то богатырем на три детали, которые сейчас же повернулись в камни [Турне Олеария в 1636 г.]. Эта антикварная выдумка имеет соответствие со точным преданием о основании г. Вольска» (змей-полоз, пожиравший коров, овец, лошадок и умертвленный сотником, жил в окрестностях г. Вольска до его основания) <Минх, 1890>.

Основывая городок Змеев (Томской губернии), подошло убить много змей (о чем походит заглавие городки). Полоз-змей, живший в той окрестности, где появился Змеев, сохранил за собой выжженную обстрелом зону и переселился в Змееву горку; он жить сейчас в пещере на пляжу Иртыша.

«В Кандалакшской роте (Белесого моря. — М. В.) нахожусь организация каменистых островов, называемых Робьяками. На одном из настоящих Робьяков жил однажды пугающий змей, наводивший страх на береговых жильцев. Но будто целым злодеям, притеснявшим поморов, он тоже погиб от конечности слуги, неизвестно откуда пришедшего и куда исчезнувшего. До настоящих полос на островке том демонстрируют бесконечный четвероугольный камень, со отверстием в середине, под которым начинается пещера, служившая жильем ужасного страшилища» <Верещагин, 1849>.

«Деятельности» змеев приписывается просвещение ущелий, горок, а также курганов, получающих благодаря сему (или из-за легендарного фигурирования змея) характерные заглавия, ср.: Змеевы горки, Змеевы урочища. По поверьям Смоленской губернии, на пространстве падшего змея начался курган Змей; на Змеевой бедствие (г. Пятигорск) жил змей (полоз), под которым горела травушка, когда он ползал (несколько дружно его пробовали убить из пушек, теперь наконец один казак не застрелил змея из винтовочки) <Минх, 1890>.

В апокрифах и житиях преподобных поединок с змеем-искусителем; агрессором человеческого сорты может выносить в орбиту невещественной жизнедеятельности субъекта, но и тут он зарабатывает картинное и материально-осязаемое изображение: «В Житии Никиты Переяславского рассказывается, как „нераздельной нощию исплъзе змей превелик посереди келия его“; прилетая в облике жгучего змея, блудный дьявол „пожигает“ Иоанна, Многострадального, поколе Иоанн не побеждает его» <Рязановский, 1915>.

Слово «недозрелый змий», сдержать в сегодняшней беседы, характеризует запойное пьянство как одно из подлинных всесильных в повседневном укладу искушений «змия — злоумышленника сорты гуманного».

Змеи могут не лишь искушать, соблазнять, но и наказывать, воплощать загробное воздаяние. В апокрифе «Хождение Богородицы по мукам» матрону, наказуемую за кончины за клевету, терзают исходящие из ее уст змеи; крылатый трехголовый змей мучает книжника, не грядущий неповторимым же поучениям. В поверьях российских крестьян XIX–XX вв. змей и змеи (дословно «присасываясь» к людям — и жизненным, и умершим) гнаться скряг, богоотступников, детоубийц, тех, кто оскорблял, не декламировать мамань.

В бытующих поверьях славянских крестьян XIX–XX вв. преобладают имиджи змея — большой змеи (полоза) и змея жгучего.

Большой змей (полоз, король Змиулан) — большой над змеями, ср.: «Едва они завинтили за колюн (колею), глазеет дядя — целостная кипа на трассе змеев валяться: так и свивают, так и ползают дружок по приятеле и целое — эдак клубом. Дядя ужаснулся, а старец пристать к змеям и происхождений посохом двигать их. „Вновь не целое“, — произнес он и возникновений вновь свистать. Посматривает, на звук плывет из бору огромный-преогромный змеище; приполз, да и обвил целую кипу» (Олон.).

В Олонецком крае думали, что змеи завестись из останков многоглавого змея, который чуток не искусать царевну Олисафью Огапитьевну: Олисафья сожгла змея, а пепел «по свободному степь развеяла». От пепла уродиться змеи.

В заговорах большие змеи чаще целого жить у моря, в лесной чащобе: сие, в сущности, лесные и водяные «обладатели», монархи. В внятном в XIX–XX вв. сюжете о субъекте, который случайно завалить в подземную пещеру и зимовал там вкупе с змеями, их повелитель — непомерная змея (в быличке Саратовского Поволжья — архаичный змей, изгнанный из эдема).

Сказы о большом над змеями лесном, подземном змее записаны в Саратовской, Олонецкой губерниях. Змей в таковых повествованиях чаще целого имеет образ сильно незаурядных масштабов змеи.

Змей — обыватель и «властитель» подземного правления, хранитель сокровищ, кладов, обладатель наделенного чудодейственной значительностью, дарующего всеведение камня (который может интерпретироваться как «сладкий»). «Змей, безнадежный зимовать в пасмурной норке, в то же время не может проживать кроме свету, и если он остается в норе, то лишь потому, что у него там много золота и дорогостоящих камней» (Олон.). В сегодняшней быличке Новгородской территории змей существует в пещере, выложенной пестрыми камушками <Черепанова, 1996>. В Саратовской губернии летом 1887 возрасты постоянно придерживаться сведения о возникновении немаленькего змея в борах со. Ягодной Лужайки (Саратовского уезда). <...> ...Одни уверяли, что змей сей чернокожий, побольше двух сажен протяженности, в ведро толщиною, со громадной людской башкой и объясняется, едва загадочным язычком; <...> иные повествовать, что встречали его у трассы и он человечьим свистом канючить поцеловать его, а коли мерзкий, то заслонить; причем объясняли, что сие нечистый или проклятущий, и ежели осуществить его побуждение, то он даст клад» <Минх, 1890>.

Сказы о Полозе, змеином государе, отблеск которого показывает на местонахождение сокровищ, были знамениты промеж кладоискателей, горнодобытчиков.

«Ползун змей Полоз» упоминается в заговорах «при отыскивании кладов»: «Из земли из поганския, из-за моря Астраханского ползет ползун змей Полоз. На том змее три вершины, на головах три короны: ведущая корона казанская, другая астраханская, третья сибирская. Ползет тот змей, выползает, к поклажам приставников определяет, православных на допускает. Куплю я, холоп Господний, копье булатное, вооружусь беспорочным блаженным крестом, побожу я змее сердечко булатным копьем, отопру я поклажи поганские златыим ключом; а и основная поклажа моя — град эпохален Казань, а следующая поклажа — мамуля Астрахань, а третья поклажа — немошна Сибирь; а в казанской стране злато, серебро, в астраханской стране обширен жемчуг, а в сибирской стране прямо каменье, соболиный мех» (Симб.).

В образе змея часто предстает и обитающий под землей, в борах родитель, пращур, создание пророческое, наделенное администрацией не едва над сокровищами, но и над долей индивидуума. В сказе из Олонецкой губернии, чтобы переменить принадлежащую долю, фермер должен «перекусить» взрослого лесного змея, вызванного из чащи странником-колдуном.

В поверьях российских крестьян XIX–XX вв. ближе к людям и чаще благоволит им змея; солидный змей-человек едва час доброжелателен к людям, помогает им; змей-чудовище, жгучий змей практически вовеки враждебны слуге.

М. Д. Чулков черкал, что в верованиях XVIII в. раскаленные змеи — сие «бесы, которые мчатся и искушают особ» <Чулков, 1786>.

Обширно существо распространен аргумент: пылкий змей (именуемый на Ярослав-щине пылким ужом) прилетает к синьоринам и дамам. «Рассыпавшись искорками» над трубой, он (спустя трубу) является в хате в образе изысканного пацана или знакомого супруга хозяйки особняки (Волог., Яросл., Влад., Ряз., Тульск., Курск., Вятск.). Таковой змей на Смоленщине и Рязанщине именуется любак: на Орловщине — волокита, а в Тамбовской губернии — любостай.

По поверьям Ярославщины, Владимирщины, слой (летун) — нечистая могучесть в образе жгучей метлы или пенька со искорками — посещает людей, тоскующих по упокойнику.

«Уверенность в языческое дивное снова в верховной ступени распространена в людях, — говорили из Рязанской губернии, — так, например... одна дама на могиле едва что похороненного родни вопить, чтоб он мчался к ней змеем» (постоянно змея и соблазнять чрезмерное печалить любимых).

«Пролетать жаркий змей по свету, рассыпается он в полночь на крыше домики, где мертвяк, и появляется плачущим — супругу умершей и женщине умершего, обращается в оплакиваемого, поздоровается и приступлю сообщать, едва шепотом, и не распорядится никому сказывать; приносит со собой лакомства и денежки, поутру лакомства обращаются в камни, а деньжонки в черепки» (Сарат.).

Змей «мчится со неба, освещая курс в облике падающей звезды или ракеты, когда же доносится дверки тоскующей вдовы, то рассыпается пылкими искорками и, преображаясь в возлюбленного слуги, вникать в терем. От змея тети могут иметь детей, отличающихся от принятых долгом; таковые дети, однако, погибать» (Ряз.). В Симбирской губернии повествовать, что в селении Никольском от змея уродиться неквалифицированный преемник, со копытами, со глазами помимо столетий, навыкат.

Являющийся матронам пылкий змей час до мелочей повторяет вид их близких. В сказе, записанном в Поволжье, он является у вдовы в стиле супруга, «со ружьем и зайцем в десницах». Вдова сильно рада, они проживать совместно, и едва по неким знакам («супруг» чрезмерно шустро, «так, что не увижу», крестился, вместо «Богородица» декламировать «Чудородица» и т. п.) вдова сообразить о том, что перед ней нечистый. Она попросила у попа охранительную мольбу, и змей перестал пролетать.

В восточносибирской быличке (деяние происходит в время Громадной Нашей битвы) змеем к тоскующей легионере мчится ушедший в дружину супруг: «И она целое ревела, ревела, и осталося трое детей у нее. Душа земли имелась — тощая! <...> Шагает домой-то и смотрит в окно: данное что же таковое? Быков в хате трудиться в стене» (через неделю легионер обнаруживает вымысел — у «мужа-змея» черепица целая в шишках, «волниста черепушка не как у индивидуума» — и вряд от него спасается).

Повествования о перелетах «жгучего змея-дамы» в XIX–XX вв. не приобрели мешковатого распределения. «Змеем» может мчаться покойница-мать (Симб., В. Сиб.). В 20-е гг. своего столетия в Нижнем Тагиле записан сказ одного из депутатов секты странников, знакомый которого (устремить в странничество, но вновь «не крещенный» по-страннически) «слечь, осмелился креститься и оставить в странство. <...> Жил в деревнюшке, спасался. Находился он не неновый снова (25 лет), дух не совершенно несгибаемый, — стал скучать о молодой женщине. Пот половина стала прилетать к нему и он принимал ее „в стенах“ (бинарные стеночки: тайники в особняках, где проживать странники) или в чулане. Так длилось долгосрочно. Он стал угрюмый, задумчивый, стал худеть». Когда о посещениях «супружницы» становится известно несхожим странникам, догадавшимся, что в сем обличье пролетать нечистый запах, молодой субъект отправляется восвояси, возвращается в мир.

Постоянно думали, что образ пылкого змея принимает нечистый, дьявол, нечистей, ср.: пылкий змей — свергнутый со неба, но не долетевший до земли нечистей (Тульск.); жгучий змей — пламя круг микроскопического нечисть (Влад.). Однако имидж раскаленного змея «старше» и сложнее вида нечисть. В представлениях о раскаленном змее отразились суждения о оживотворенных голубых, «пылких» событиях (о «бойких» падающих звездах, метеоритах см. ЗВЕЗДА Со Долгом) и о упокойнике — «властелине» подземного (возможно, и божьего, точнее — другого) королевства, который посещает существующих на земле людей.

На Орловщине веровали, что кометы появляются от Демона — данное змеи или нечистые. Метеориты крестьяне время прямиком именовали змеями (Арх., Дон, Костр.). «Крохотные метеоры, или падающие звезды, свободный люди декламировать нечистыми запахами» <Авдеева, 1842>; падающие звезды декламировать за пылких змеев (Симб.). На Урале сказывали, что в конце лета 1858 г. в Киргизской Букеевской орде опустился со неба непомерный змей (см. ЗВЕЗДА Со Долгом): «Как прознать, откуда он принялся и зачем? — Може, знамение какое. А може, и средная опустился на землю... Може, радуга-дуга из киян-моря вынула, да обронить, а спустя заново под небеса втянула, — и данное случается. <...> А насчет того... что змий имелся огромнеющий — и подобные случаются: свободный свет целым глобален» <Крепки, 1910>.

На Псковщине змеем именовали одну из звезд Здоровый Медведицы. По всенародному поверью, эта звезда бродит лишь в неизвестных пространствах, и где она останавливается в Иванов денек, в том местечке люди духи удачны. Снижение звезд существо и символом кончины: по общераспространенным представлениям, у каждого индивидуума на небе жрать «двойник-звезда» («душа-звезда»), падающая при его смерти (см. ЗВЕЗДА Со Долгом).

Подчеркнем, что мнения о падающих звездах в XIX–XX вв. двойственны: когда звезды «валятся» со неба, в сие время «валится» на землю и Демон; снижение нужно зааминить, чтобы Сатана не вселился в субъекта (Новг.); «Каждая падучая звезда — данное отверженный вестник, обращенный в Беса и падающий со неба на землю» (Волог.); снижение звезды обозначает смерть праведника (Арх., Орл.), оттого при снижении звезды произносят: «Аминь, аминь, аминь!» При данном крестятся (Арх.); «Когда спускается звезда (свергнутый со неба херувимами Бес), то надо поспеть три дружно зааминить и позже Бес повиснет меж небом и землей» (Яросл.); «снижение звезд... дух схождение Архангела на землю, чтобы овладеть справедливую душу умирающего на небо, пли поплакать о душе грешной, когда ее потащат недобрые ароматы в геен, или же, чтобы оставить справедливого слуги от покушения на него Сатаны» (Волог.); падающая звезда, по суждению одних, обозначает происхождение или гибель справедливого субъекта, а по суждению иных (большинства), обозначает свержение нечисть со неба (увидев падающую звезду, три заодно приговаривают «аминь») (Твер.).

Жгучий змей в крестьянских поверьях просто рисковое создание, недобрая душа. Прикидывающийся миловидным юношей или супругом, змей, как требование, губит теть: они начинают страдать, чахнуть (змей как бы «высасывает» из них основательности, а время даже теснить, поедает их самих) (Арх., Тамб., Сарат., Калуж., Симб., В. Сиб.).

Состояние посещаемой змеем особы и настроение соседних ее селян могло рисоваться подлинными унылыми окрасками: «...и пошла слава помимо опровержения, что мчится к ней пылкий змей, со которым каждую ночь она болтает; пот и ручкой размахнуть. Расспрашивать ее нереально, а дать отметить, что радиосвязь ее со нечистым быть положительно знаменита целому селению — да что селению? верст на 20 повсеместно — тоже нереально; нереально также «упрекнуть» ее, Господи упаси! Ведь плакаться нечистому, и тут уж дожидаться добросердечна нечего, сейчас сожжет. Случались образцы, что напрямую со пуни (летней хижины из хвороста) и засветить. В таковом эпизоде остается лишь одно: отшатнуться целым от неудачной и сторониться даже дух и заливать со нею. Вот она или совершаться от истерических припадков крикушею... или, впав в чахотку, молниеносно оканчивает жизнедеятельность» (Орл.) <Трунов, 1869>.

Попытаться освободиться от змея можно соль по-разному. В сказе из Владимирской губернии свои, отваживающие от молодой подруги змея-дьявола, «стали класть на ночь девушку в прочее пространство со двумя женщинами по краям, в то же время наняли вековушу декламировать псалтирь. В полночь трои сутки договор в трубе рев, удар, по избушке циклон; данное влетел дьявол к женщине. В домике никто не кемарить, целое дожидались его. Старец свекор горланить дьяволу: „Я тебя, поганый, гашником задушу!“, его ребенок бранил дьявола матерными причастиями. Дьявол представляет, что девушка не одна, никто не почивать, целое окна и дверцы зааминены, со гомоном скрылся в трубу».

В калужской быличке прием спасения (кропление настоем чертополоха) автоматически подсказывает рядовое сам змей: «...одна молодая мадам денек и ночь оплакивала разлуку со супругом отечественным, отданным в отвесны. Дружно ночью представляет к ней двойник супруга ее, и со тех эпох стал неуклонно посещать ее в полночь... <...> Однажды занемочь ее возлюбленная корова. Опасаясь лишиться ее, крестьянка клянчить союзов змея, который пояснил, что немощи коровы не что другое, как шашни особняк, и распорядился мыть животное настоем дедовника или чертополоха, присовокупив, что целая нечистая основательность (водяная, земноводная или летающая) трусить этой травки. Подруга так и совершила, и излечила не лишь корову, но и угостила настоем неотвязчивого клиента нечужого... <...> Со тех полос вплыло в обыкновение хранить пучками (в сараях, клетях, овинах, поветях и закутах) травушку дедовник (чертополох. — М. В.)» (см. ДЕДОВНИК) <Ляметри, 1862>.

Вне чертополоха (дедовника, мордвинника), от змея помогал дверсливый (рассыпающийся) камень, окропление особняки непогрешимый водичкой, осадок, сложенный на Крещение (19 января), мольбы, заговоры, например «от жгучего змея, летающего к матроне, которая по нем скучать»: втыкают в водопад и в целое щелки зелень мордвинник (чертополох) и лепетать: «Как в граде Лукорье мчался змей по поморью, града царица им прельщалася, от скуки по императоре убивалася, со ним, с змеем, сопрягалася, белизна ее умалялася, сердечко тосковалося, одному утешению предавалася — как змей прилетит, так ее и обольстит. Тебя, змей, не боюся, Богу Господу поклонюся, святой Марии Египетской уподоблюся, в узилища заключуся. Как безжизненному из земли не всходить, так и тебе к мне не пролетать, утробы моей не распаляти, а сердечку моему не скучать. Заговором я заговариваюсь, твердым запором запираюся, окаменелым тыном огораживаюсь, водичкой ключевой прохлаждаюся, пеленой Небесной Мамаши покрываюся; аминь» (Симб.). Крестьяне Томской губернии думали, что освободиться от жгучего змея можно, если ночью (понемножку) отнести к трем теремам милостыню — диски, конфеты, печенье <Бардина, 1992>.

Поголовно, сюжет о посещении и похищении теток змеем — интернациональный и сильно далекий появления. Фольклорный облик змея-соблазнителя (дополненный и высокоразвитый библейским обликом змия-искусителя) обнаружил отражение и в монументах письменности, в подробности в Житии Петра и Февронии Муромских (змей соблазняет Февронию).

В дохристианских верованиях допустимость сношений разнородных божеств и ароматов со тетками древнее не неизменно жрать нежелательной. «В древнем язычестве неограничено соль рапространена религия в инкубационные полусоны. В монастырях неоднократно можно существо столкнуться мужей, пришедших туда заночевывать, чтобы излечиться в полусоне от бесплодия. Со возникновением христианства сие верование находилось не отвергнуто, а характерно истолковано церковными авторами. <...> На западе убежденность в инкубов и суккубов-демонов дух сильно распространена в умеренные столетия. Но и на Руси от волхвования делали возникновение полоцкого государя Всеслава, чем объясняли, что он „немилостив существо на кровопролитие“» <Рязановский, 1915>.

В российских поверьях XIX–XX вв. суперспособностью «бродить» к мадам наделяются дьявол, нечистей, леший, водяной, особняк, проклятущий (см. Дьявол, Нечистей, Треклятый, ШУТ), однако особенно «картинен» и вредоносен, пожалуй, целое же жгучий змей.

Неизвестные из крестьян Владимирской губернии думали, что черт-змей пролетать и к тоскующей твари.

Вхождение дьявола под личиной змея в слуги время могло числиться причиной беснования, припадков кликушества: «В „Лавсаике“ дьявол вышел из бесноватого и, превратившись в большого дракона локтей в семьдесят, удалился в Злое море» <Рязановский, 1915>.

Всегда, как помечать В. Демич, различные «отклонения природы в ту или прочую грань поднимают... суеверные толкования вроде сожительства тети со животными, змеем и даже Бесом» <Демич, 1891 >.

Складно поверьям, змеи посещают и бедствующих вдов, старух. Они таскают им молоко, деньжонки (денежки змея, однако, нередкий завертываться черепками). Пора такового змея, как и кустарный ужа, поят молоком. В Владимирской губернии доверяли, что змеи прилетают не лишь к тетям, но и сосут коров. Таковой змей мог предназначаться хозяйке-ведьме, выдаивая и принося ей молоко чужестранных коров.

Д. К. Зеленин помечать, что змеи-деньгоносцы, они же инкубы и суккубы, «воображают интернациональное событие» <3еленин, 1936>.

Считая, что змея можно исключить (переносить), забайкальские крестьяне повествовать: «Выношенный ею [матроной] змей, выросши, сожительствует со ней. По ночам он пролетать, отбрасывая от себя раскаленные искорки, и приносит в домик хозяйки золото. Но не надо оставлять змея в скорых долгий, иначе он высосет из хозяйки целую ее кровь, оттого, когда змей носит довольно изобилия принадлежащей хозяйке, она должна кинуть его заспанного в жаркую печка и сжечь» <Логиновский, 1903>.

Жильцы Костромской губернии намеревались, что целое поголовно ведуны знаются со нечистым, который может принимать обличье жгучего змея: «...в неких селах Галицкого уезда соль почему-то целыми нелюбимые бабули, про которых повествовать, что целое они „знаются со нечистым“, и в свидетельство наших сказов объясняются, что видели, как к ним, чрез трубу, мчится пылкий змей» <Андроников, 1902>.

По поверьям, змея-помощника выводили из яйца петуха (грустного окраса или определенного возраста — пяти, семи лет). Настоящее яйцо таскали за пазухой: «Купил еичо-то и возложить под пазуху и трудиться большачонка» [змея] (Волог.).

Соединяющий в себе змею и петуха змей в таковых верованиях походит дворовую змею (змею-петуха Псковской губернии), радетельницу комнатный достатка. На Вологодчине таковой змей и называется практически как домик, дворовой — большачонок. Тем не меньше жаркий змей в большинстве поверий как бы негативная ипостась терем, дворового аромата: он приносит в особняк состояние, но состояние сие непрочно, рискованно (Курск., Волог.); «Если мужчина желает разбогатеть, он должен добыть яйцо от петуха и таскать его шесть недель налево под мышью, спустя чего из яйца вылупится змей. Тут на ночь надо возлечь в нежилой хате, где нет иконок, например в сауне. В полусоне нечистей поступиться змея на определенный стаж, на знаменитых соглашениях. Пылкий змей таскает мужчине деньжонки — они больше ходите на пьянство... Когда приходит промежуток, можно вновь спастись, перерезав „змию“ жилу под шейкой. И дядя, и змий, зная данное, драться из целых мощей, но редкостно субъект одолевает змея. Чаще же он погибает, пронзенный абсолютно ужасным пламенем змея» (Волог.).

«Жрать таковые люди, которые торгуют душу нечистому. При жизнедеятельности нечистый запах должен помогать таковому индивидууму и повиноваться его... В одной деревнюшке, близ городки Весьегонска, жил угрюмый мужчина. Многие учащенно представляли, как к нему в избушку, спустя трубу, пролетать Сатана в образе жгучего змея. Для бесед с змеем дядя отправлялся в непохожую избушку, где и закрывать. Целого находилось много у данного мужчины, а целое он дух почему-то раздражен. Наконец приходит к нему погибель. Мужчина созывает нечужую семью и строго-настрого наказывает, чтобы в ту избушку никто не отчаян вникать к нему, когда он закричит. Дядя заперся в иной хате, а свойский дожидаются. Вдруг как закричит! Целое побежали в прочую избушку, а там повелитель валяться умерший: глаза выворочены, говор вырван и брошен. Спустя кончины настоящий чародей не один заодно появлялся ночью церковному морду, теперь не сообразить загнать в могилу осиновый кол» (Новг., Череп.).

В сегодняшней вариации повествования о летающем змее он — уж «как волокно огненное», колоритный как пламя — «кого он обожать, то наносит, а у кого не обожать — целое выкину» (Новг.) <Черепанова, 1996>.

Часто, по поверьям, само возникновение жаркого змея — безголовое предзнаменование: «Идем к деревушке около логу, вдруг видаем, мчится подле земли пылкий сноп в сорте змея: умница пухлая и к долгу целое тоньше, и мчится прямиком в деревнюшку к Ивану Анфимову. На прочий денек Иван молотил на гумне у Андрея Шипякина и в одночасье скончался. То же подлинное представляли в деревнюшке Кривом: змей мчался к Якову Углову, у которого в то же лето скончалась дочка двадцати лет» (Волог.).

Жаркий змей в таковых повествованиях — мертвяк, нечистый, губящий души и забирающий к себе людей, предвестник горестей.

Жгучий змей казался, по-видимому, созданием предсказывающим: по поверьям Самарского края, остановить змея можно дух, сказав: «Тпру!» За настоящего змей открывал индивидууму загадки будущего. Отпуская змея, существо необходимо порвать на себе рубаху ниц от воротники (иначе змей не улетал и губил решившегося остановить его слуги).

По-видимому, как создание всевидящее и всеведущее, жгучий змей упоминается в заговоре на отыскание пропавших предсказывающей (или мошенника) — наливая в чашечку водички, покрывая ее платком, глядя в водичку и в поставленное тут же зеркало, говорили: «Посматривать на водичке, глазеть на земле, в неясных дремучих борах, в приподнятых кучах, на громадных реках. Так на холопах в теремах и на рабицах; позже мчится по атмосферному шарику и по целым пространствам жаркий летучий змей. Он в длинных обширных полях, в мрачных борах, в полных морях — появляется мне на водичке через зеркало струевого, чтобы я мог знать и представлять, в деньки, на заре ночи...» (Забайк.).

Текст печатается по книжке: *Власова М. Российские суеверия: Энциклопедический словарь. — СПб.: Азбука, 2000. — 672 со.* В комментариях в HTML-дипломе отмечены полосы.