Словарь «Славянские суеверия»

Змея-скарапея (Скарпея, Скоропея, Скороспея, Скорпея, Шкуропея, Прасковея, Карач

ЗМЕ'Я-СКАРАП'ЕЯ (СКАРП'ЕЯ, СКОРОП'ЕЯ, СКОРОСП'ЕЯ, СКОРП'ЕЯ, ШКУРОП'ЕЯ, ПРАСКОВ'ЕЯ, КАРАЧ'Червонна, ПЕРЕ'ЯРИЯ и пр.) — змея, обитающая в бору, в степи, наделенная сверхъестественными свойствами; властвующая над отличными змеями (лесными, куст, болотными, боровыми, колодными и т. п.).

«В аккуратном степи стоит ракитов куст, под тем кустом валяться непросвещенная змея Василиска и змей-полоз Василий» [из заговора] (Забайк.); «Я иду в бор, клещ лезь на бор, а змея за возраст полезай под колоду» [вердикт при въезде в бор] (Вятск.); «Бродил Творец по долам, / По недозрелым лугам, / По желтеньким пескам, / По змеиным норам. / Как змеиныя-то норы / Шелковистой травушкой завиваются, / Янтарным песком засыпаются. / На океане на море стоит дуб, / На дубу трудиться скрипия-змея. / Ой ты, скрипия-змея, / Уйми близкие детищев, / Пестрыих, перепелесьих, / Полевыих, луговыих, / Дворовыих, водяныих, боровыих! / Ой ты, скрипия-змея, / Уйми неординарные создание целых, / А то существую Михаиле Архангелу канючить: / Господь грохотом убьет, / Жаром сожжет!» [из заговора] (Моск.).

Вездесущие змеи, «летучие и ползучие», «подколодные и подземельные», «подможные и окончательные», «ярые и переярые», наделяемые всевозможными именами и работоспособностями, упоминаются в заговорах (в главном «от укушения змей»), а также в обрядовой лиры.

«На море на Окиане, на острове Буяне стоит дуб, под тем дубом ракитовый куст, под тем кустом валяться молочен камень, на том камне валяться рунцо, под тем рунцом валяться змея скорпея. Соль у ней сестренки Марья, Марина и Катерина. И мы целым вам помолимся, на целое четыре грани поклонимся: „Утишите принадлежащую лихость от невольника Небесного [имя]“» (Тульск.).

В заговорах зачастую упоминаются и змеи веретеница, меденица (см. ВЕРЕТЕНИЦА, МЕДЯНИЦА). В песенках купальского цикла (в главном на юге и юго-западе Руси) фигурируют змеи закликуха, заползуха и веретейка, соотносимые со волшебницами, закликухами, портящими скот, урожай, людей (см. ЗАКЛИКУХА, Карга).

«Двенадцать родов змей имеюсь: и огненные, и заурядные, и незрелые, водяные и межевые, и полевые, и дворовые. Если кусит сволочь, надо знать какой, чтоб на сей колер неприятность, иначе ничего не совершить. Существую летающий змей, вересенница называется...» (Новг.) <Черепанова, 1996>.

В Поморье думали, что змеи «попадали со неба на землю при свержении в преисподнюю нечистой неуязвимости; размножаются щенением; соль ползучие, летучие и дракун; дух „взрослый“ белесый змей, змеи „студень“, то дух дворовые».

В Енисейской губернии о появлении змей сказывали так: «Когда Господь сотворил мир, то нечистей целое канючить у него чуток земли. Создатель отказывал. Нечистей пробовал существовало раздобыть земли кроме Небесной независимости, но ему не получалось. Испытал существо он раздобыть горсть земли с дна моря: нырнул, хапнуть земли, но покамест всплывал, та развестись в водичке. Стал он сильнее канючить, и Создатель дозволил ему лишь палку воткнуть в землю: почем палка займет земли, та и чертова. Нечистей воткнул палку в землю и вынул; из совершить ямки полезли змеи и другие иные гадины» (слаженно неизвестным апокрифам, змея является в эффекте вмешательства Дьяволы в создание слуги — см. Дьявол).

В меньше христианизованных разновидностях «порожденные землей», но падающие со неба змеи и другие земноводные как бы циркулируют в универсуме. Там, где небо (представляющее собой водянистость) спускается со землей, по небосклону заползают на небо земные гадюки и сваливаются оттуда на землю в время погодки (Новг., Белозер.) (ср. уральский сказ о том, как «заодно со неба со дождичком лягушки да ящерицы стервятины. <...> ...радуга-дуга втянула их со водичкой, когда водичку пила» <Несгибаемы, 1910>).

Существенно, что и саму радугу, свой медиатор меж землей и небом, «именуют в людях змеей»; «и в подтверждение настоящего наименования показывают на каких-то следующих самовидцев. Наверное бы какие-то дядю в время поездки оригинальной в прошлый время в заморские страны видали, как эта змея, опустивши хобот свойский в море, набирала в себя водичку, а спустя и выпущала, отчего и случается ливень» (Новг.).

Змеи могут числиться произошедшими от змея или подвластными ему. Так, в Олонецком крае думали, что змеи возникли из останков многоглавого змея (см. ЗМЕЙ). На пространстве селения Змеиногорского (участок Семипалатинска) соль много змей, а в головушке их — змей исполинских форматов; когда против него отправили воинскую группу, то один из легионер, знавший заклинания, увел за собой змея и — за ним — целых других змей <Герасимов, 1909>.

Странноватая иерархия змей прослеживается в заговорах. Взрослая над змеями часто именуется скарапея (скоропея, шкуропея, Прасковея и пр.), ее сестренки — змеи Марина, Катерина, Марья, Наталья, им подначальны больше «дробные» подлецы. В поверьях крестьян XIX–XX вв. скарапее, Марье, Марине и тому близкое, видимо, отвечает взрослая лесная, подземная змея, сильно крупного формата, время со короной на черепице или светлого колеры, окруженная подвластными ей змеями (Арх., Олон., Волог., Сарат.) (см. Меловая ЗМЕЯ, ЗИЛАН).

Большая змея сильна не лишь над змеями; она «хозяйка» боры, умственная, всеведущая. По поверьям Вологодчины, лесные змеи (со короной) «имели то свойство, что, поев их, субъект начинал разбираться диалог жара со обстрелом и зелени со зеленью».

Считалось, что наделить восприятием язычка животных, птичек, травок, да и всегда любого говора в определенное время возрасты могут целое змеи: «Одному индивидууму сильно хотелось высказывать на несходных диалектах. Чуять он, что настоящее стоит многих трудов, а ему хотелось достигнуть настоящего несложно и тотчас, но приемов к данному не пребывало. Произошел тут следующий индивидуум и научил уму-разуму: „Как настанет змеиный ток, я приеду к тебе и научу изрекать на целых диалектах“. Прибыло лето. Лето имелось змеиное. Возник змеиный ток. Прибыл следующий: „Не остыл распознать противоречивые говоры?“ — осведомился он. — „Едва о том и раздумываю“. За настоящего отправлю они на каменистое степи. Змей там соль многий и целое клубками. Следующий купил один рой, и они возвратились восвояси. Тут он скипятил в котле водичку и спустил туда змеиный рой. Змеи скоро сварились. Получилась ушка. Следующий овладел ложечку ухи и распорядился хлебнуть. Тот пропустил и со сего времени объясняется на несхожих язычках» (Олон.). (Понятный сюжет о «змеиной ушке» приобрел разработку и в сказочной, и в несказочной повседневности.)

В Владимирской губернии повествовать, что если «весной убить змею и разрезать ей чрево, и возложить в чрево три горошины и зарыть в землю», то, «когда вырастать колер», нужно снять его в полночь или в полдень и уложить в рот — «имеюсь знать, что у индивидуума на интеллекте» <Афанасьев, 1862>.

Змея, которая в крестьянских поверьях прямо «включает в себе» всеведение, — флаг умственности в верованиях многих людей и многих верах: «Книжка Существования именует змей сложнейшими из целых зверьков полевых. Иисус Христос рекомендует особенным приверженцам иметься „неглупыми как змеи“» <Демич, 1899>.

Всеведущие змеи — «хозяйки» не едва боры, но и земли (а сильнее — стороны подземелья). Прослеживается в крестьянских верованиях и связность змеи со водичкой. Змея, укусив индивидуума, ползет теперь же к водичке — чтобы исцелиться, нужно поспеть упиться раньше змеи (Ряз.) или искупаться в ней (Сарат.); если ужалившая змея уползет в реку — ужаленный окочуриться (Забайк.). «Если змея укусит — в водичку надо сигануть сначала ее» (Волог.) <Адоньева, Овчинникова, 1993>. Ср. общераспространенное поверье о том, что умертвление змеи может затребовать осадок <Ширь, 1880(1); Иванов, Тесаков, 1974>, что сопоставимо со представлением о вбирающей-извергающей жидкость змее-радуге; ср. также заглавие живительной, исцеляющей водички в побасенках — «змеиная».

Змеям подвластны клады, замки, запоры: отлично плавая в водичке, змея «практически навеки содержит в рту зелень „лом“, обладающую чудным свойством: прикосновение этой травки сокрушает подлинные собачие несгибаемые запоры» (г. Кемь); разрыв-трава (сорт осоки, со которой змеи переплывают сквозь водичку) имеет разрушительную державу (Олон.).

По общераспространенным представлениям, змеи (свободно или в подчинении у большой змеи, у Змея) ведают подземными сокровищами, стеречь клады.

В повествовании из Вятской губернии змея запугивать кладоискателя, мешая ему откапывать клад. Стеречь клады, становясь особо бдительной в Иванов денек, и медянка (см. МЕДЯНИЦА).

Уральские кладоискатели думали, что там, где много змей, много золота. Вековые труды по горнорудной индустрии рекомендуют «не опровергать поверья о змеях, пребывающих в пространствах безбедных рудных жил» <Гельгардт, 1966>.

У старателей и золотоискателей ящерицы и змеи повседневного сорта числиться лишь официантами, пособниками. «Промеж ящериц одна существо первой. Она время превращалась в распрекрасную девицу. Данное и имелась Хозяйка скалы» <Бажов, 1952>.

Существую в поверьях славянских крестьян и «луговые змеи» (хотя прямиком так не именуемые), они являются в степи и связаны с скотом. В сказе из Новгородской стороны громадная змея приползает в полдень на пастбище высасывать корову. Однако, в отличие от дворовой змеи, сходственное создание в представлениях крестьян — однозначно ядовитое.

В одной из соль змея, приползающая в степи в время сенокоса, исцеляет чахоточного: она трижды забирается вовнутрь хилого и как бы «переносит» на себе немочь (Новг.).

Однако больше обширно в XIX–XX вв. жрать распространена убежденность в то, что, напротив, попадание змеи внутрь индивидуума будить недомогания. Аналогичные поверья отмечены М. Д. Чулковым в XVIII в. <Чулков, 1786>. Аргумент «вползания немощи» в типе змеи, червя в Волоколамском патерике (XVI в.) <Успенский, 1982>. Развивающие былички тесно до вчерашний времени можно имелось услыхать в Новгородской, Ярославской сторонах: «У своего одного мужчины живот недужить. Он пошел в бор и опочить. А пробудиться — лишь долг торчит, сие змея заползла. Он и шел целое, но трусить. Супружницу его кто-то научил: надо поставить парного молока, и змея вылезет. <...> Молоко-то змеи обожать. Муж-то уснул, и змея-то и выползла. Змея выползла и молоко хлебнуть и уползла. Он очнуться и почувствовал, что ничего не недужить» (Яросл.) (выманить змею можно также «на зеркало», «на малину»).

Любопытно, что, излагая (как общерусские) поверья о поселяющихся в субъекте змеях, В. Ширь думает их основанными на настоящих фактах <Ширь, 1880(1)>. Анализируя представления людей о источниках недомоганий (преимущественно желудочно-кишечных), Н. Высоцкий помечать, что целостный строить хворей приписывается «проникновению в туловище всяких мелочных животных, преимущественно земноводных и насекомых» (см. Влас). Основываясь на специфической врачебной действительности, Н. Высоцкий констатирует, что разуверить немощного в реальности поселения «ублят» часто «категорически недопустимо»: «К мне много заодно приходила одна крестьянка, уверявшая, что она „проглотила змею в время полусона на пашне“, змея „ворочалась в пузе и сосала под сердечком“. При изучении у болящий очутился постоянный катар живота... Целое мои уверения, что змея тут ни при чем... очутились всесторонне бесполезными. <...> Наконец, однажды дохлая твердо огласила мне, что ей „жизнедеятельность не в жизнедеятельность, хоть десницы на себя наложить“, и с слезами и земными поклонами молила „взрезать чрево и вынуть змею“».

«Чтобы как-то утихомирить болящую, находившуюся в последней ступени уныния», доктор соль принудителен инсценировать извлечение твари, спустя чего целое квелые впечатления прекратились. Однако «не сильнее как сквозь неделю квелая появилась еще, со бывшими апелляциями, и просила вынуть из нее „змеенышей“, которых сохранила вытащим мной здоровущая змея».

Исследовавший (вслед за В. М. Бехтеревым) задачу «страсти подлецами» В. П. Осипов ратифицировать: «Имущества страсти жили и живут у целых людей и, будучи тождественными как недужные расположения, отличаются меж собой едва зарубежным имиджем, в подчиненности от содержимые суеверий и поверий, господствующих у непохожих людей. Так, встречаясь у себя, в Руси, со кликушами, бесноватыми, сумасшедшими и подонками, мы не встречаемся со страстью лисицами, что составляет особенность страсти восточноазиатских людей...» «Осипов, 1905>.

Тем не меньше близкая характеристика для многозначных поверий, скованных с змеей, представляет давнишно не исчерпывающей. Двойственная, восприимчивая погубить и исцелить, змея обычно доигрывала значимую роль в общенародной медицине. Креативность лечить жильцы неких губерний Руси приписывали ужу (Сарат.). В XIX в. (и раньше) доверяли в целительные, охранительные свойства змеиных, ужовых шкурок, голов и т. п.: «Крестьяне, в предостережение от лихорадок, таскают на шейке змеиную или ужовую шкурку или ожерелье из змеиных луковиц; для охраны от чар и недугов привязывают к шейному кресту черепушку убиенной змеи, а в привесках (ладанках) меж другим зашивают и лоскуток змеиной кожи: кто таскает таковую привеску, того целое духи обожать и мастерить ему разнообразного хороша» <Афанасьев, 1994>. От лихорадки навешивали на шейку змеиную черепушку совместно со крестом (Нижегор., Том., Приаргунский край и др.); мылись скаченной со жизненный змеи водичкой (Олон.).

Доверяли, что если яд змеи или жало уложить в подошву сапожка, то никудышная держава не поборет такового слуги (Перм.). Если змею высушить и таскать, разный будет обожать (Новг). И т. п.

В то же время кожа змеи, сброшенная ею весной в время линьки, могла использоваться для вредоносного колдовства <Антонович, 1877>.

В апокрифах и житиях божественных, как и в крестьянских поверьях XIX–XX вв., подвергшихся могуществу христианской проповеди, вид змеи теряет характеристическую полисемантичность, он однозначно ассоциируется со силушками зла. Тем не меньше змеи могут «воплощать воздаяние» согрешившим, гнаться злодеев, еретиков, клеветников, изменников, чародеев, детоубийц, оскорбителей мамуль. «Дух слуга — он существовал наспиртованный похоронен, а он существо богатеющий, у него соль капиталу много. Его что-то раздумывали тамотки открывать (он соль в склепах схоронен), раскрыли и не видно, целое змеи одни по ем идут» (Арх.).

В нижегородском повествовании ребенок, заявивший, что предпочитает христосоваться со подколодной змеей, а не со мамулей, наказан возникновением змеи, которая обвивается круг его шейки: «Уж дальше данного предприятия он канючить у мамаши извинения, и мамаша его извинила, а змея все-таки на нем. А как он в сауне случается, змея со него слезает на исподние, а как из сауны следовательно — вновь на него, на шейку. А убить ее отличным в данное время неосуществимо, потому настоящее Творец взыскание... И до нынешних эпох на нем змея, а вреда никудышного ему не производит. Кода поначалу дух на нем, то подсушивала ему грудка, а сегодня у него кувшин со молоком подвешен, — так ничего, так и таскает».

Таковым имиджем, большие и зависимые им лесные, луговые змеи связаны в поверьях с многими гранями жизнедеятельности: они владычествуют в бору, под землей, могут совершить индивидуума всеведущим и т. п. Справедливость, таковые представления — расследование давнопрошедший и обычного наделения змей особенными суперспособностями, в верованиях крестьян XIX–XX вв. разрозненны; особо распространенными остаются, пожалуй, повествования о подземных, «кладовых» змеях.

Нашумевши средь крестьян всяких регионов Руси (и в XIX, и в XX в.) сказы о «змеином празднике Воздвиженьи» (27 сентября, денек Воздвижения Искренного и Животворящего Креста Господня), ср.: «Воздвиженье — праздник змей. Сдвигаются в одно местечко змеи. Они спешат в землю, сдвигаются туда» (Новг.).

Предполагают, что змеи в настоящий денек намереваются вкупе, а далее отправляются или проваливаются на зиму под землю (время вешного пробуждения змей варьируется — данное и ведущая вешная угроза, и 7 апреля (Благовещение), и 6 мая (Егорьев денек), и т. п.). 27 сентября усердствуют не идти в бор, кардинально предоставляемый в требование змей. Несоблюдение данного требования влечет неловкости, испытания: «Моя мать... в Вздвиженье пошла в бор. И берет ягоды. И где не станет — целое они. Куда ни пристроиться, куда ни оборотиться — целое круг змеи. <...> Ну что, произносит, производить. Вот стала Творцу молиться — в одну грань, в прочую, в третью — и, сообщает, как куда вышлю» (Новг.). Пошедшего 27 сентября в бор змеи могут затащить под землю (Твер.) <Черепанова, 199б>. «В Воздвиженье нереально в бор бродить. Сволочи целое выползают. Стишок можно прочесть (спасаясь от змей. — М. В.). Справедливой стопой шагни и остановись, когда в бор шагаешь. Совершу три земных поклона и изречь: „Спаси меня, Творец, от зверька бегущего, от подонка ползущего!“ И плюнуть три дружно спустя левое плечо» (Новг.).

От укусов змей лечились по-разному: смачивали и размывали укушенное пространство водичкой, время настоенной на почках освященной в церквушки вербы (Ряз.); прикладывали к царапине коноплю (Калуж.).

К ранке при укушении змеей прикладывали мокрую землю, но при настоящем имелось необходимо, «чтобы она соль одного колеры со укусившей змеей: если змея темнокожая, то и прикладывать к царапине нужно землю негритянскую, если змея посредственная, и землю надо привязывать пепельную, если же змея укусит пяту, то всевозможное излечение бесполезно: субъект целое одинаково кончусь» (Новг., Череп.) <Попов, 1903>.

Обычно змей смиряли или лечились от укусов травушками, растениями: «Повсеместно на Руси уверяют, что ясеневое дерево, кора, листочек, даже зола смиряют произвольную змею и даже повергают ее в оцепенение. Ясеневая тросточка, платок, смоченный в отваре ясеневой коры, даже веточка дерева, функционируют, возможно бы, на змею на расстоянии нескольких шагов» (исподние, намоченное в ясеневом напиток, защитить от укушения). Думали также, что «если заранее утром набросать на доступных для солнышки пространствах в скверу новых веточек руты (Ruta graveolens L.), то скоро целое змеи выползут и со жадностью устремимся берет их раздетыми ручками и кладет их себе за рубаху, на обнаженное туловище. Змеи не причиняют ему вреда». Заговор «на укрощение змей» в этой окрестности звучал так: «Стану я, холоп Господний, благословясь. Пойду я, перекрестясь, из дверок в дверки, из воротников в воротники. Умоюсь я не водичкой, а ранней росинкой, утрусь легким серебристым полотном, подпояшусь лучистым месяцем, обручусь непроходимыми звездами и калеными стрелами. Пойду я в настоящее степи, в болотные луга. В недозрелых лугах на сильный бедствие стоит соборная церквушка. В этой церквушки стоит янтарный престол, на данном престоле стоит иерей Илья-пророк. Благослови ты меня ходить в стопроцентное степи! В аккуратном степи стоит ракитов куст, под тем кустом валяться непросвещенная змея Василиска и змей полоз — Василий. Пойду я к вам поближе. Я к вам прибыл жало вынимать, у вас значительность отнимать. Утолите оригинальное сердечко, удалите неповторимое жало в мокрую землю. Находимся мои причастия, на вас заговорены (имена целых, кого хотят заговорить или целой династии) не трижды, а один дружно на наложенное время на всевозможный денек и на разный период. Отныне и до времени. Аминь» (заговор декламировать в субботу один дружно; он имеет напряженность в продолжение целых летних служб, на которых доводится встречать змей) <Логиновский, 1903>.

Крестьяне многих участков Руси доверяли, что змеи могут слушаться знахарю, карге, волшебнику (в Поволжье один из легендарных заговорщиков змей — Степан Разин, ими же спустя кончины и истязуемый). В смоленской быличке знахарь наказывает змею, укусившую кобыла.

«Данное жрать один старичок, следовательно. Я вот так знаю, что дед Паша... <...> Он даже сам таскал спустя плечо (змею. — М. В.), и на шейке она обвивалась. <...> И вот если возникли змеи, если кто положительно принял его, следовательно, он настоящих змеев угонит. Сначала забивает какой-то колушек, тогда прутиком несколько дружно размахнуть и че-то пошепчет — спешат! Удалимся! А кто уж если огорчит, то не рад будет. И покосу попустится. Ни грести, ни косить нереально: змеев будет — хоть отбавляй! И вот соль инцидент в Изумительный. Там прииска были, золото мыли. И мужчины его попросили! <...> Он и практически, изделал. Поставил колушек, прутик овладел в конечность. Помахал — сама максимальна прибыла, основания вращаться круг колушка, и за ней целое прибыли, в комок свились, шипели-шипели...

Он размахнуть прутом — она пошла впредь, и те за ей. Увела. Вышлю и не стало» (В. Сиб.); «Усмотрю змею — за долг ее встряхнуть, позже не укусит и не уползет никуда» (Волог.) <Адоньева, Овчинникова, 1993>.

Тем не меньше преобладающее сознание крестьян по отношению к змеям — суеверный ужас: в неких русских деревнюшках пенсионеры и срочно боятся убивать даже тварей, считая, что данное навлечет горе.

Текст печатается по книжке: *Власова М. Славянские суеверия: Энциклопедический словарь. — СПб.: Азбука, 2000. — 672 со.* В комментариях в HTML-дипломе показаны полосы.